Лабиринт
Шрифт:
– В чем же их вина?
– заинтересовался я.
– В толковании доктрины, - прошептал Пиоланти.
– Может, мы лучше оставим этот разговор...
Но сам же продолжал об этом говорить. Он рассказал, что много лет назад, но уже в те времена, когда в лепрозории давно не было больных, священники, оказавшиеся в его положении, останавливались в Ладзаретто, потому что в римских монастырях и домах, принадлежавших орденам, где обычно находит приют приезжее духовенство, их боялись и неохотно к себе пускали.
Считалось,
– Так было когда-то, - сказал он.
– В наши дни и это изменилось. Но обычай сохранился, и многие из тех, кого вызывают в Рим по тем же причинам, что и меня, по-прежнему держатся за Ладзаретто.
– Из смирения?
– Вероятно. А кроме того, не хотят навязываться. Потому что, хоть и смешно в наши дни предполагать, будто общение с нами для кого-то опасно, удовольствия оно никому не доставляет.
– Почему?
– спросил я.
– Неужели из-за вашей репутации?
– В известной мере. Но мы сами стараемся не замарать чью-либо репутацию. Избегаем тех, кому встречи с нами могут повредить. Вообще стараемся быть от них подальше. Даже здесь, в Ладзаретто, как вы заметили, мы держимся друг от друга на расстоянии. Значит, главная причина, по которой мы выбираем Ладзаретто, не в этом. Мы попросту в тягость некоторым людям.
Наподобие того, как голодные тяготят сытых. Мы это понимаем.
– Но меня вы не избегали, - напомнил я ему.
– Вы даже пригласили меня в Ладзаретто.
– Я ничем не могу повредить вам, потому что вы не принадлежите к нашей среде, - ответил Пиоланти.
– И мое общество не тяготит вас, ибо присутствие наше тягостно в том смысле, в каком я употребил это слово, только для тех, кто мог бы нам помочь.
– Но не приходят на помощь, - закончил я его мысль.
– Не могут, - поправил он меня.
– Не всегда могут.
– А отец де Вое?
– спросил я.
– Вы ему тоже были в тягость?
– Не думаю, - ответил он.
– Он проявил ко мне столько доброты!
– Ко мне тоже, - заметил я.
– Только ничего из этого не вышло.
– Потому что таких, как он, мало, - сказал Пиоланти.
– И слишком много таких, как мы. Нуждающихся.
– А какой же он?
– размышлял я вслух.
– Чем же он отличается от других?
Пиоланти снова покраснел. Но на этот раз совсем по другой причине. Пожалуй, испугался, как бы его слова не показались мне слишком наивными. В конце концов он тихо сказал:
– Добротой.
– Ну а что такое доброта?
– рассмеялся я.
Пиоланти помрачнел и слегка от меня отодвинулся. Я увидел его лицо в профиль. Выступающие скулы, выразительный кривой нос и стиснутые зубы.
– Ну?
– повторил я.
– Это значит думать о другом человеке, - услышал
– Люди по преимуществу думают только о себе, и это исключает понятие доброты. Некоторые думают о всех, и это тоже не есть доброта. И только люди исключительные думают о других, иначе говоря-о том или ином человеке в отдельности, а это и есть доброта.
– То есть любовь к ближнему, - отметил я.
– Зачем же так иронически?
– возмутился Пиоланти.
– А во имя чего вы обращаетесь к отцу де Восу или даже к его преосвященству, если не во имя любви к ближнему?
– Во имя справедливости, - возразил я.
– Нет, сударь, - твердо сказал Пиоланти.
– Вы обратились к ним не потому, что рассчитывали, будто они вознегодуют, узнав, что нарушено право. Вы обратились к ним, рассчитывая тронуть их сердца вестью о том, как пострадал ваш отец!
– Возможно, - согласился я.
– Вот видите!
Если до сих пор мы затрагивали темы, лишь косвенно связанные с нашими невзгодами, то после этих слов заговорили о них впрямую. Первым не выдержал Пиоланти.
– У вас были некоторые шансы, а у меня, пожалуй, никаких, - сказал он.
– А в чем же, собственно, разница?
– спросил я.
– Вы приехали сюда, - ответил он, - чтобы заступиться за одного человека. А я-за многих, очень многих. Лишь в Риме я понял, что участь всех моих прихожан разделяют сотни, сотни тысяч людей. Потому-то и безнадежно их дело. А значит, и мое.
Либо же мне надо отречься от них, от правды о них и от моих мыслей об этой правде.
– Как это понять?
– Я должен отречься от моей книжки. Но разве мое отречение от книги изменит действительность хоть на самую малость?
– А что же такое ужасное вы написали в своей книге?
– заинтересовался я.
– Ничего сверх того, что каждый заметит у нас, если захочет раскрыть глаза. Следовательно, ничего сверх того, о чем я вам говорил вчера или позавчера. А говорил я о том, что люди у нас боятся своих священников и лгут им.
Но из дальнейших его слов я понял, что в сочинении, которое мне не захотели продать в ватиканской книжной лавке и даже отказались сообщить заглавие, священник Пиоланти пошел дальше: не ограничиваясь описанием фактов и статистикой, он углубился в исторические параллели и занялся анализом. Рассказывая историю Сан-Систо, Пиоланти напомнил, что селение это принадлежало церкви, а его епархия в течение целых столетий входила в состав церковного государства. Это кое-кому не понравилось. Не понравились также страницы, где говорится о страхе, внушаемом церковью, а более всего формула (в ее достоверности он сам теперь усомнился), обращенная против слепого фанатизма священников, из-за которого духовное начало жизни становится чисто формальным, а посему и лживым.