Лабиринт

Лиханов Альберт Анатольевич

Стена становилась выше, шире, и Толик с ужасом ощущал, что он ничего не может поделать с этой стенкой. Она росла независимо от него, независимо от Темки. Словно отец, надев шапку-невидимку, торопливо строил эту стену между Артемом и Толиком. Он их свел, познакомил – ведь они не знали прежде друг друга и никогда не узнали бы, но помог отец – худом ли, горем, но помог, только ему обязаны мальчишки встречей. А теперь, когда отцу стало не нужно их знакомство, он, незримый, торопливо строил стену.

Темка глядел огромными, невидящими глазами

на пожарище и вдруг сказал:

– Я так и думал…

«Вот и все, – тоскливо подумал Толик. – Сейчас он повернется и уйдет». И они могут больше не встречаться. Никогда в жизни. Толик уедет с родителями, а Темка останется тут, и воспоминания их друг о друге будут только больно колоть память. И они постараются поскорее забыть друг про друга.

Опять взрослые! Опять эти взрослые все решают, хотя их и нет рядом. Нет, определенно взрослые обладали какой-то магической силой. Они походили на магнит, который располагает железные опилки только так, как нужно ему, и не иначе. Толик и Темка располагались отцом так, как это нужно было ему.

«Ах эти взрослые! – отчаянно думал Толик. – Если бы можно без них».

Конечно, это глупости. Никуда тут не денешься – взрослые и ребята, как части велосипеда. Велосипед – дети, а педали и цепь – взрослые. Они придают всему движение, и это ведь совсем неплохо, главное, чтоб правильно ехать… Но – правильно ехать! Кто знает, как правильно ехать? Ребята не знают, а взрослые едут куда хотят…

Темка молчал, обреченно глядя в овраг. Толик тронул его за плечо.

– Да, конечно, – торопливо и невпопад сказал Темка и вдруг криво улыбнулся. – А ведь мы так и хотели…

Толик нехорошо подумал об отце. Зачем он добивался, чтобы Темка подружился с ним? Ведь он знал, что так будет, знал! Из закоулков памяти выплыла одна подробность: мама спрашивает каждый день у Толика: «Как там Темка?» А потом: «Как отец?» И еще – отец и мама стоят у больницы. Стоят и говорят, будто ничего у них не случилось, будто они не разошлись, улыбаются друг другу. И эти слова: «Ты наш бог». – «Чей – наш?» – удивился тогда Толик, не бабкин же, а про себя мама во множественном числе не скажет. Сейчас ясно, чей это «наш».

Так вот, значит, когда все началось. Они помирились давно, а игра продолжалась. Отец все добивался Темкиной дружбы. И добился.

– Не горюй! – сказал вдруг Темка наставительно. – Не горюй, а радуйся.

Толик посмотрел на Темку и вдруг увидел, что глаза у него совсем взрослые. Темкины глаза не обижались, не горевали, а понимали… Понимали!

– Ведь он твой, отец-то, – сказал Темка задумчиво. – И слава богу, что все кончилось…

Темка помолчал, обдумывая что-то.

– Ты знаешь, – подтвердил он, – это даже хорошо, что все кончилось так, хотя, честно сказать, я к твоему отцу… – он помолчал, – привык… Но если бы он остался, все равно ничего не вышло… Про своего отца я бы не забыл.

Толик опустил голову.

– Хвост морковкой! – сказал Темка и улыбнулся. – Помнишь,

ты всегда говорил: хвост морковкой? – Он помолчал, словно выбирал слова. – Я тебя знаю, – сказал он. – Ты сейчас ругаешь Петра Ивановича. Думаешь, он меня обманул, мою маму… Нет. Он ошибся. Он просто очень ошибся, ты не суди его. Ему тоже нелегко.

Толик вздохнул, всмотрелся в Темку.

– Удивительный ты человек, Темка, – сказал горько Толик. – Тебя бьют, а ты улыбаешься.

Темка помолчал и вдруг засмеялся.

– Я ведь боксер, – сказал он. – Так и должно быть, какой же я иначе боксер…

И вдруг некстати, совсем не вовремя, невпопад, не к месту Толик вспомнил, как рассказывал Темка про отважного кашалота. Смертельно раненный кит вдруг повернул к судну и, разогнавшись, врезался в корабль.

Темка улыбался тогда, рассказывая эту историю, и говорил, что люди должны походить на этого отважного кашалота.

А то какие же они люди?

7

Дома было как в праздник.

Стол накрыт хрустящей скатертью, уставлен тарелками со всякой едой, а в полных стопочках дрожит водка. Отец и мама сидят нарядные – отец в новом костюме, мама в своем любимом платье. Одна баба Шура обыкновенная – серый платок, серая кофта, острый носик из-под платка.

– Давай скорее, – сказала мама, едва вошел Толик, – мы тебя заждались. – Сказала так, словно они куда-то опаздывали.

Толик внимательно оглядел отца. Новый костюм сидел на нем хорошо, ладно обтекал широкие плечи, и рубашку он купил новую, дорогую, и красивый галстук. Просто на жениха походил отец. Вот только лицо у него было вовсе не жениховское, а серое и усталое. Будто он прошел сто километров пешком и, едва умылся, сразу за стол сел.

Совсем недавно Толик отца обвинял, считал, что он обманул Темку – да так ведь все и было, – а теперь обида уходила. Может, в самом деле? Может, прав Темка – отец ошибся? Жестоко и больно для всех, но ошибся, и его надо не винить, а понять.

Отец поднял рюмку с дрожащей водкой.

– Давайте выпьем, – сказал он задумчиво. – Давайте выпьем за то, чтобы все было хорошо.

Мама согласно кивнула головой, чокнулась с отцом. Чокнулась и бабка, но пить не стала, только пригубила и поглядела на отца колючими глазами.

Отец опустил голову и слепо тыкал в закуску вилкой.

Да, невеселый получался праздник! Толик думал, это будет светлый-светлый день, такой день, когда в тебе звенит таинственная струна, когда петь хочется, когда ты сумеешь сделать все, что захочешь. Еще бы – ведь они снова сидят вчетвером, они снова вместе, но только теперь по-другому. Оттого и смотрит бабка колючим взглядом, что все по-другому, – победили ее отец и мама. Поняли они друг друга наконец.

Толик ковырялся в тарелке – такая вкуснота, но есть не хотелось, не было, как назло, аппетита, а все думалось, думалось, будто он мудрый старец.