Лабиринт
Шрифт:
— Вот, сделай пару глоточков, — Лейла, взяв с передвижного прикроватного столика стаканчик с трубочкой, помогла ей напиться, поправила сбившееся одеяло. От этой заботы снова защемило сердце, и Люси испуганно ухватилась за первый закрутившийся в голове вопрос:
— Где мы? Что случилось?
— Ты не помнишь? — спросили в ответ.
Она напрягла память, пытаясь отыскать в ней хоть что-то, отдалённо похожее на какое-нибудь происшествие, способное довести до такого беспомощного состояния, но всё было тщетно — перед мысленным взором словно поставили девственно чистый лист, даже детство и отрочество не проявлялись чёткими картинками; всё: звуки, запахи, ощущения — слившись воедино, мелькали цветными
— Нет…
Родители переглянулись, обменявшись долгими, полными беспокойства взглядами. Люси на мгновение показалось, что и на этот раз ей не ответят, но Лейла, придвинувшись ближе, медленно заговорила, тщательно пряча своё волнение за нарочито спокойным голосом:
— Только не волнуйся, милая. Самое страшное уже позади. Врач сказал — ты полностью поправишься. Не должно остаться никаких последствий.
— Я… что со мной было?
— Ты попала в аварию. Четыре месяца назад. Очень сильно ударилась головой и всё это время пролежала в коме. А вчера ненадолго пришла в себя. И вот сегодня проснулась совсем.
— Авария? Где? Какая? — зачастила Люси, приподнимаясь на кровати.
— Всё потом, — решительно прервал её Джудо, заставляя лечь обратно. — Сначала тебя осмотрит врач.
«Потом» растянулось на несколько часов: осмотр, процедуры, лёгкий обед, обязательный послеобеденный отдых. И лишь съев на полдник любимый клубничный йогурт, Люси услышала, наконец, историю той злополучной аварии.
— Ты возвращалась с вечеринки, — негромко, будто нехотя, рассказывала Лейла. — К вечеру погода сильно испортилась, начался дождь. На мосту Дьявола твою машину занесло. Ты не справилась с управлением и врезалась в опору. Сильно ударилась головой. Хорошо, мимо проезжали люди, они остановились и вызвали Службу Спасения. А из больницы уже позвонили нам. Ты была в коме почти четыре месяца. Зато теперь всё закончилось — возможно, через неделю ты сможешь вернуться домой, так нам сказал твой лечащий врач.
— Прости, что доставила вам с папой столько хлопот, — Люси потянулась к матери, чтобы обнять, и та с радостью ответила на её порыв.
— Ну, что ты! — Лейла постаралась незаметно смахнуть появившиеся в уголках глаз слёзы. — Мы так счастливы — ты снова с нами, живая, здоровая. Всё остальное не важно.
— А Рен? — неожиданно вспомнила о своём парне Люси. — Он знает, что я уже пришла в себя? Ему позвонили?
— Милая, — осторожно сжала её пальцы мать. — Мне жаль, но вы расстались с ним. Как раз в день трагедии.
— Почему? — странно, ей было не жаль этого свершившегося факта, но очень хотелось узнать причину.
— Я точно не знаю, — отмахнулась Лейла. — Кажется, у него появилась другая. Или что-то в этом роде.
Люси, видя, как матери неприятна эта тема, не стала её больше ни о чём расспрашивать, приняв выданную версию их с Акацки расставания как единственно возможную — помня, насколько родители благоволили к нему, она и подумать не могла, что они стали бы лгать или оговаривать Рена. Значит, причина для разрыва отношений была и была достаточно веской, если их не пытались помирить (отсутствие Акацки в больнице говорило само за себя). Но теперь это всё не имело значения — какой смысл восстанавливать то, что исчерпало себя четыре месяца назад? Да и начавшие потихоньку возвращаться воспоминания только подтвердили правильность принятого решения — всплывавшие в памяти обиды и размолвки подрубали на корню любые слабые ростки былой симпатии.
Последним аргументом, убеждающим оставить прошлое в покое, стали слова отца — мистер Хартфилий в силу своей профессии умел говорить красиво и правильно, но в этот раз ему не пришлось прибегать к выработанному годами красноречию.
— Сейчас прежде всего тебе нужно думать о выздоровлении, —
Люси не стала спорить или дуться на родителя за чрезмерную опеку — потухшие глаза отца и поникшие плечи лучше всего говорили, как тяжело ему приходилось последнее время, и ей не хотелось расстраивать его ещё сильнее. Она просто прижалась к нему, шепнув дрогнувшим голосом: «Я постараюсь», и была вознаграждена за это тенью мимолётной улыбки.
Не известно, что больше помогло: неукоснительное соблюдение даваемых врачом указаний или её огромное желание как можно скорее покинуть палату с нежно бирюзовыми стенами, но через неделю Люси и правда выписали, надавав напоследок кучу рекомендаций. Она не запомнила и половины: волнение было так велико, что голос доктора пробивался, словно сквозь вату, а стерильный воздух больницы казался раздражающе резким, почти неприятным, из-за чего Люси старалась пореже делать вдох, чем лишь усиливала биение собственного пульса, и так заходящегося в бешеной чечётке где-то в районе горла. Улица ослепила выпавшим накануне чистым, искрящимся на солнце снегом, оглушила многообразием звуков: голосов, сирен, шорохов шагов. Если бы не рука матери, крепко сжимавшая её нервно дрожащие пальцы, она бы точно потерялась. Поэтому тёплый салон автомобиля показался необычайно уютным; Люси нырнула в него, как зверёк в норку, затаилась в уголке, без особого любопытства смотря из окна на проносившиеся мимо строения и людей.
Дом — многокомнатная, обставленная в строгом, почти минималистическом стиле квартира — в противовес машине выглядел чужим и странно холодным, как безликий гостиничный номер: в нём будто не хватало чего-то — родного, до боли привычного, а потому и незаметного, пока это «что-то» не исчезнет, оставив после себя обжигающую чувством дежавю пустоту. Люси даже первое время боялась прикасаться к вещам, опасаясь что-нибудь разбить или испортить. Так и ходила, словно по музею, из комнаты в комнату, пытаясь если не вспомнить, то хотя бы привыкнуть. Благо, на это у неё было много времени: в университет по настоянию родителей она решила не возвращаться, отложив обучение до следующего учебного года, с бывшими однокурсниками и приятелями ей и самой не хотелось встречаться, чтобы не видеть в их глазах жалость и желание поскорее сбежать.
Даже с Каной Люси не стала восстанавливать связь, боясь поставить подругу в неловкое положение — память так и не вернулась полностью, обойдясь скупыми короткометражками из прошлого. Мама пыталась помочь заполнить пробелы, просматривая вместе с ней семейное видео и полные фотографий альбомы, рассказывая о предметах и событиях, но внутри по-прежнему ничего не щёлкало, не жгло внезапно накатившими воспоминаниями. «Доктор сказал, так бывает, — робко, будто оправдываясь, утешала её Лейла, отводя взгляд. — Просто должно пройти время». «Сколько?» — едва не срывалось с губ, но Люси старательно запихивала это тяжёлое слово обратно в глотку, выдавливая вместо него приторно-горькое, как принимаемые лекарства, «Я понимаю, мама».
Столь же чужим казалось и собственное тело. Нет, оно вполне нормально функционировало, избавившись, наконец, от дурманящей слабости, и на первый взгляд выглядело даже симпатичным, если не брать в расчёт нездоровую худобу и бледную кожу. Люси подолгу рассматривала себя в зеркало: перебирала наподобие струн выступающие дуги рёбер, обхватывала ладонями тонкую шею, обводила кончиками пальцев росчерк розоватого шрама на левом боку. Ощущение чуждости и неправильности не проходило. Поэтому Люси куталась в толстые кофты и клетчатый плед, чтобы хоть так спрятать то, что после аварии перестало быть своим.