Лагерь Хауксбиль
Шрифт:
Ему казалось, что прошло не менее тысячи лет, прежде чем его вынули из этой ванны.
– Как вы себя чувствуете?
– спросил охранник. Голос его показался пронзительным криком. Барретт заткнул уши ладонями и упал на пол. Его поставили на ноги.
– Со временем вы привыкнете к звуку голосов, - сказал охранник.
– Замолчите, - прошептал Барретт.
– Ничего не говорите!
Он не мог выносить даже звука собственного голоса. Сердце колотилось в ушах, словно безжалостный поршень гигантской машины. Дыхание стало громоподобными порывами урагана, вырывающего
Джекоб пришел к нему через час.
– Неплохо отдохнули?
– поинтересовался он.
– Теперь вы расслаблены, переполнены счастьем и готовностью сотрудничать.
– Сколько времени я находился там?
– Я не могу сказать это.
– Неделю? Месяц? Годы? Какое сегодня число?
– Это не имеет никакого значения, Джим.
– Замолчи. У меня от твоего голоса болят уши.
Бернстейн улыбнулся.
– Привыкнете. Я надеюсь, вы освежили свою память, отдыхая в ванне, Джим. А теперь ответьте мне на несколько вопросов. Фамилии участников вашей группы для начала. Не надо всех - только тех, кто занимал ответственные посты.
– Ты знаешь все эти фамилии, - прошептал Барретт.
– Я хочу услышать их от вас.
– Для чего?
– Наверное, мы поторопились вынуть вас из ванны.
– Ну, так положи меня назад, - сказал Барретт.
– Не упрямьтесь. Назовите мне несколько фамилий.
– У меня колет в ушах, когда я говорю.
Бернстейн скрестил руки на груди:
– Я жду фамилии. Вот здесь у меня описание вашей контрреволюционной деятельности.
– Контрреволюционной?
– Да. Направленное против зачинателей революции 1984 года.
– Я уже давно не слышал, чтобы нас считали контрреволюционерами, Джек.
– Джекоб.
– Джекоб.
– Спасибо, я прочту описание. Вы можете внести свои поправки, если обнаружите кое-какие неточности в мелочах. После этого, пожалуйста, подпишите это заявление.
Он открыл папку и стал читать сухой и подробный отчет о подпольной карьере Барретта, в основном точный, описывающий каждый его шаг с того самого первого собрания в 1984 году и до дня ареста. Закончив читать, он произнес:
– Какие-нибудь исправления или добавления?
– Нет.
– Тогда подпишите.
– У меня сейчас еще плохая координация движений. Я не в состоянии держать ручку. Похоже, я слишком долго пробыл в ванне.
– Тогда продиктуйте устное подтверждение приведенных в заявлении фактов. Мы снимем образец вашего голоса, и он будет вполне приемлемым доказательством.
– Нет.
– Вы отрицаете, что здесь подробно и точно изложена ваша карьера?
– Я прибегаю к пятой поправке Конституции.
– Сейчас такого понятия, как пятая поправка, не существует, объяснил Бернстейн.
– Вы признаетесь в том, что принимали сознательное участие в подготовке свержения нынешнего законного правительства нашей страны?
– Разве тебе не колет уши, когда ты слышишь, как твой рот произносит такие слова, Джек?
– Предупреждаю,
– Вам, скорее всего, не понять те побуждения, которые обусловили мой переход на сторону правительства, и я не намерен обсуждать их с вами. Здесь допрашиваю я, а не вы.
– Надеюсь, скоро придет твоя очередь.
– Очень в этом сомневаюсь.
– Когда нам было по шестнадцать лет, - сказал Барретт, - ты говорил о правительстве, как о волчьей стае, пожирающей мир. Ты предупреждал меня, что если во мне не пробудится сознательность, то я стану еще одним рабом в мире, полном рабов. А я сказал, что лучше быть живым рабом, чем мертвым бунтовщиком, помнишь? Ты меня разделал под орех за такие слова. Но теперь ты в этой волчьей стае. Ты живой раб, а я скоро стану мертвым бунтовщиком.
– Наше правительство отменило смертную казнь, - сказал Бернстейн, - а я не считаю себя ни волком, ни рабом. А вы своими словами просто демонстрируете свои заблуждения, пытаясь защитить воззрения шестнадцатилетнего юнца от мнения взрослого мужчины.
– Чего же ты от меня хочешь, Джек?
– Во-первых, согласия с тем описанием вашей деятельности, которое я только что прочел, и, во-вторых, вашей помощи, чтобы мы могли получить информацию о руководстве Фронта Национального Освобождения.
– Ты забыл еще одно. Ты также хочешь, чтобы я называл тебя Джекобом, Джек.
Лицо Бернстейна осталось серьезным.
– Если вы будете сотрудничать, я могу обещать вам удовлетворительное завершение расследования.
– А если нет?
– Мы не мстительны, но мы принимаем меры по защите безопасности граждан, устраняя из их окружения тех, кто угрожает национальной стабильности.
– Но так как вы не убиваете людей, - сказал Барретт, - то ваши тюрьмы должны быть жутко переполнены, если только слухи об изгнании в прошлое не правдивы.
Казалось, впервые броня самообладания была пробита.
– Верно? Значит, Хауксбилль на самом деле построил машину, которая дает вам возможность вышвыривать узников назад во времени? Вы вскармливаете нас динозаврам?
– Возможность ответить на мои вопросы я предоставлю вам в другой раз, - проговорил Бернстейн, будто обожженный крапивой.
– Вы мне скажете...
– Ты знаешь, Джек, забавная штука произошла со мной в лагере предварительного заключения. Когда полиция взяла меня тогда, в Бостоне, то скажу честно, я уже не возражал. Я потерял интерес к революции. Я колебался в тот день точно так же, как тогда, когда мне было шестнадцать и ты вовлек меня во все эти дела. Случилось так, что я потерял веру в возможность революционного преобразования нашего общества. Я разуверился в том, что мы когда-либо сможем свергнуть правительство, и понял, что просто плыл по течению, становясь все старше и старше и тратя свою жизнь на воплощение тщетной большевистской мечты, сохраняя при этом бодрое выражение лица, чтобы не отпугнуть от движения молодежь. Именно тогда я почувствовал, что прожил жизнь зря. Поэтому мне стало все равно, арестуют меня или нет.