Лагуна фламинго
Шрифт:
Вскоре прискакали всадники, сопровождавшие большие телеги. Лошади — Ирмелинда видела такое в первый раз — были впряжены так, что оглобля непосредственно соединялась с подпругами. Ирмелинде это показалось странным — и жестоким по отношению к животным.
Выгрузка тоже проходила странно. С берега на борт перебросили доски, и здешние жители набросили лассо на коробки и стали стягивать их на берег.
В первые мгновения Ирмелинда не могла оправиться от изумления. А потом случилось ужасное… неописуемое… и виноват в этом был Клаудиус Либкинд.
Ирмелинда вновь вытерла рукавом глаза.
Хотя семьи Либкинд и Блум в пути подружились,
В первые недели и месяцы в Аргентине у нее было столько дел, что почти не оставалось времени на то, чтобы думать о случившемся, предаваться своей боли. Новая жизнь увлекла их всех, и не было времени прислушиваться к чувствам. Так, вскоре оказалось, что скот тут не такой покладистый, как в Европе. Стоило привязать быка или корову недостаточно крепко — и упрямое животное отправлялось на то ранчо, на котором выросло, и потом с огромным трудом приходилось отправлять его к законному владельцу.
Но со временем все вошло в привычную колею. После завтрака нужно было надевать на вола ярмо или впрягать в плуг лошадей и идти пахать поле. Если в семье был всего один мужчина, помогать приходилось детям. Ирмелинда видела, как пятилетние малыши вели в поводу лошадей, пока их отец с силой вдавливал плуг в землю.
Тогда они ели в основном кукурузу — утром, днем и вечером. Каждый вечер приходилось молоть кукурузу в муку, чтобы на следующий день напечь лепешек. Затем можно было посидеть у огня, поболтать и наконец отправиться спать. На керосин для ламп денег не хватало.
Приспособились колонисты и к опасностям здешней жизни: в этих землях кочевали индейцы, вольный и дикий народ, живший по своим обычаям, и потому мужчинам приходилось работать в поле с оружием за спиной.
Строя жилища, переселенцы старались поставить по четыре дома рядом и ночами выставляли дозорных.
Возникали проблемы и с соседями-аргентинцами, которые жили тут уже довольно давно. Вначале они радостно приветствовали новых колонистов, но вскоре радость сменилась жалобами на щедрость правительства Аргентины к новоприбывшим. После длительных дебатов в аргентинском сенате было принято решение распределить колонистов по разным поселениям — считалось, что если все переселенцы осядут в отдельных колониях, они создадут замкнутые сообщества, и это приведет к отчуждению населения страны. Но колонисты воспротивились, не желая идти в наемные работники на чужие ранчо или переезжать в другие деревни. Вскоре после этой маленькой победы приехали новые переселенцы из Германии. Среди них были и Амборны.
Ирмелинда нахмурилась. Она слышала от соседей, что у Франка недавно возникли проблемы с Ксавьером Амборном. По какой-то причине Герман не стал рассказывать ей об этом. Обязательно нужно будет поговорить с сыном, предупредить его. Все знали, что с Амборнами шутки плохи. Они быстрее других обрели свое место под солнцем Аргентины. Ходили слухи, что Амборны не всегда добивались своего законными путями. Если семья Ирмелинды после стольких лет все еще жила в маленьком домике, который
Ирмелинда вздохнула. Когда она говорила с Агнес, ей все время казалось, что женщина хочет чем-то с ней поделиться, но не решается. А потом однажды прошел слух, будто Агнес упала с лестницы и сломала себе шею. Некоторые говорили, что тут дело нечисто. Конечно, никто не решался высказать это предположение вслух. С Амборнами никому не хотелось связываться.
Ирмелинда отошла от окна и вновь склонилась над тестом. Вымешивая его изо всех сил, женщина вспоминала о том, как утром к ней зашла Сесилия Либкинд — впервые за долгое время. Ирмелинда уже и не могла бы сказать, когда она в последний раз была в гостях у Блумов. В любом случае это было очень давно.
— Клаудиус возвращается, Ирмелинда! — встревоженно выдохнула она.
Ирмелинда смотрела на гостью. На мгновение ей показалось, будто время остановилось. Она просто не могла пошевелиться.
— Может быть, он хочет повидаться с вами? — осторожно предположила Сесилия. — Может быть, он хочет извиниться? Прошло уже столько лет. Может быть, мы могли бы… — Женщина осеклась.
«Она не может произнести это слово, — подумала Ирмелинда. — Она знает, что не имеет права произносить это слово. Простить его могу только я, а я этого не хочу. Не хочу его видеть, не хочу его прощать». «Я ни за что не прощу его!» — захотелось ей крикнуть, но она сдержалась, увидев на лице Сесилии мольбу.
— Клаудиусу… — начала Ирмелинда, но замолчала, потому что у нее пересохло во рту. — Клаудиусу, должно быть, уже сорок лет.
— Да. — Сесилия опустила глаза.
— Вы навещали его в последнее время? Он женился второй раз, верно? У него все хорошо? Детей нет, не так ли?
— Да, он… Нет… Ах, Ирмелинда, я…
— Ты ничего не должна говорить. Это никому не нужно. Произошел несчастный случай, да? Такое бывает. Бог дал, Бог взял. — Ирмелинда отступила к дверному проему и схватилась за ручку. — Ты не оставишь меня одну, Сесилия?
Долгий путь утомил Клаудиуса Либкинда. Он не привык к таким переездам. Прежде чем отправиться к родителям, мужчина остановился в гостинице. Он принял ванну, переоделся в чистое, немного перекусил.
Антуанетта, его молодая вторая жена, часто говорила ему, что нужно следить за фигурой. Он женился на Антуанетте два года назад, вскоре после смерти своей первой супруги Бетти. На самом деле Клаудиус поправлялся из-за того, что Антуанетта очень вкусно готовила. Он не мог оторваться от ее выпечки и солений. Клаудиус надеялся, что вскоре они смогут скрепить семейное счастье ребенком. Незадолго до его отъезда Антуанетта намекнула ему на это. Возможно, ей наконец-то удалось забеременеть. Клаудиусу очень хотелось иметь детей. Он всегда любил малышей, просил родителей подарить ему братика, но остался единственным сыном в семье.