Лагуна
Шрифт:
В глубокой тишине гулко прозвучал голос Арсата:
— Она была там со мной! Она была со мной! Чтобы добиться ее, я сразился бы со всем человечеством. Но я ее получил… и…
Его слова, звеня, отлетели в пустоту. Он умолк и словно прислушивался, как они умирали вдали, где нет надежды, откуда нет возврата. Потом он спокойно сказал:
— Тюан, я любил моего брата.
Дыхание
— Все мы любим своих братьев.
Арсат напряженным, страстным шепотом воскликнул:
— Какое мне было дело до того, кто умер! Я хотел мира в своем собственном сердце.
Казалось, он услыхал за дверью шорох, прислушался, потом бесшумно вошел в дом. Белый человек встал. Подул порывистый ветер. Звезды побледнели, словно отступили в замерзшую глубь необъятного пространства. После холодного порыва ветра на несколько секунд наступил совершенный покой, спустилось нерушимое молчание. Потом из-за черной волнистой линии лесов метнулся в небеса столб золотого света и разлился на востоке над полукругом горизонта. Солнце взошло. Туман поднялся, разорвался в плывущие клочья, растаял в тонких летучих завитках; и открывшаяся лагуна лежала блестящая и черная, в густых тенях, у подножья деревьев, встающих стеной. Белый орел, наискось, в тяжелом полете поднялся над лагуной в полосу яркого солнечного света, мелькнул на мгновенье ослепительно-блестящий, потом взлетел выше, стал черным и неподвижным пятном и исчез в синеве, словно навсегда покинул землю. Белый человек, стоявший перед дверью и смотревший ввысь, услышал в хижине неясный и прерывистый шепот, безумные слова, громкий стон. Внезапно Арсат вышел, спотыкаясь, простирая руки, содрогнулся и застыл с остановившимися глазами. Потом он сказал:
— Она больше не говорит.
Солнце показало свой край над верхушками деревьев, медленно поднимаясь. Ветер посвежел; яркий блеск вспыхнул над лагуной, заискрился на тронутой
— Я ничего не вижу, — сказал он вполголоса самому себе.
— Здесь нет ничего, — сказал белый человек, подойдя к краю площадки и махнув рукой своей лодке. Слабый крик донесся с лагуны, и сампан начал скользить к жилищу друга духов.
— Если ты хочешь ехать со мной, я буду ждать все утро, — сказал белый человек, глядя на воду.
— Нет, тюан, — мягко сказал Арсат. — Я не буду ни есть, ни спать в этом доме, но раньше я должен увидеть свой путь. Сейчас мне ничего не видно, ничего не видно! Нет света, и нет покоя в мире, но в нем есть смерть — смерть для многих. Мы были сыновьями одной матери — и я оставил его среди врагов. Но теперь я возвращаюсь назад.
Он перевел дыхание и продолжал задумчиво:
— Еще немного — и я буду видеть достаточно ясно, чтобы нанести удар, нанести удар. Но она умерла, и теперь… тьма …
Он широко раскинул руки, дал им упасть вдоль тела, потом застыл с неподвижным лицом и остановившимися глазами, глядя на солнце.
Белый человек спустился в свое каноэ. Люди с баграми проворно бежали вдоль бортов лодки, оглядываясь через плечо на начало трудного пути. Высоко на корме угрюмо сидел рулевой, голова его была закутана в белые лоскутья, а весло влачилось по воде. Белый человек, облокотясь обеими руками о дерновую крышу маленькой каюты, смотрел назад, на блестящую рябь за кормой. Когда сампан выплывал из лагуны в речку, он поднял глаза. Арсат не двигался. Он стоял одиноко в пронизывающем сиянии солнца и глядел сквозь свет безоблачного дня в темную обитель миражей.