Ламьель
Шрифт:
«Как! Только и всего? — подумала она. — Правда, у него нежная кожа и борода не так колется, как у моего дяди, который царапает меня, когда целует».
Но на следующий день любопытство снова заставило ее задуматься над тем, почему, когда тебя целует молодой парень, ты испытываешь так мало удовольствия. «Должно быть, в этом есть нечто большее, чем я почувствовала, иначе священники не стали бы так часто повторять, что это дело греховное и запретное».
У наставника Отмара был своего рода помощник, который повторял уроки с учениками; звали его Жаном Бервилем.
— Все пойдут танцевать, а ты выходи один и подожди меня в четверти лье от деревни, у большого креста, я приду туда через четверть часа.
Жан Бервиль пошел, куда ему указали, и уселся у подножия креста, ничего не подозревая.
Вскоре явилась Ламьель.
— Своди меня погулять в лес, — сказала она.
Кюре особенно запрещал молодым девушкам ходить гулять в лес. Когда она очутилась в очень глухом месте, окруженном со всех сторон большими деревьями, позади какой-то изгороди, она сказала Жану:
— Обними меня, сожми в своих объятиях.
Жан поцеловал ее и густо покраснел. Ламьель не знала, что ему сказать. С четверть часа она молча раздумывала, а потом заявила:
— Уйдем отсюда; но ты должен дойти до Шарпе, что в одном лье отсюда, и смотри никому не говори, что я водила тебя гулять в лес.
Жан снова густо покраснел и повиновался; на следующий день, когда он вернулся в школу, он все на нее поглядывал. Через неделю наступил первый понедельник нового месяца. В этот день Ламьель всегда ходила на исповедь. Она рассказала священнику о своей прогулке в лес; ее так одолевало любопытство, что она и не подумала что-либо от него скрывать.
Честный кюре устроил ей ужасную сцену, но ничего или почти ничего не добавил к ее сведениям. Через три дня Отмар, начавший подсматривать за своей племянницей, прогнал Жана Бервиля. По нескольким словам дядюшки, подслушанным Ламьель, она заключила, что причиной немилости, в которую попал Жан, является в какой-то мере она. Она стала его разыскивать и наконец через неделю нашла. Он шел с телегами одного соседа. Ламьель побежала за ним и дала ему два наполеондора. Страшно удивленный, Жан взглянул вдаль — на большой дороге никого не было; он поцеловал Ламьель и уколол ее своей бородой; она живо оттолкнула его, но все же решила добиться своего и узнать, что такое любовь.
— Приходи завтра к шести часам в тот лес, где мы были в воскресенье. Я тоже туда приду.
Жан почесал затылок.
— Дело-то вот в чем, — сказал он после многочисленных смешков и фраз вроде «мадмуазель уж слишком добра», — дело в том, — сказал наконец Жан Бервиль, — что я к завтрашнему дню не разделаюсь с одной работой, а тут я могу получить шесть франков в день и даже больше. Телегу из Мери я пригоню лишь завтра в восемь часов вечера.
— Когда ты будешь
— Во вторник. А впрочем, нет, возможно, будет еще работа, а хозяин заплатит мне только когда все будет окончено. Среда будет самое верное, тогда это моим делишкам не повредит.
— Ладно; я дам тебе десять франков, приходи в лес в среду в шесть часов вечера, только не надуй.
— О, за десять франков, если мадмуазель угодно, я готов прийти и завтра, во вторник, ровно в шесть часов.
— Отлично, завтра вечером, — сказала Ламьель, начиная терять терпение от жадности этого скота.
На другой день она нашла Жана в лесу; он принарядился в воскресное платье.
— Поцелуй меня, — сказала она.
Он ее поцеловал. Ламьель заметила, что он выполнил ее приказание и пришел свежевыбритым. Она сказала ему об этом.
— А как же иначе? — живо отозвался он. — Хозяйка здесь вы; вы хорошо платите, а потом вы такая красивая.
— Тут речь идет не о хозяйке, а я хочу стать твоей любовницей.
— Ну, это другое дело, — сказал Жан деловито, и затем без восторгов, без любви молодой нормандец стал ее любовником.
— И это все?
— Все, — отвечал Жан.
— У тебя уже много было любовниц?
— Три.
— И так-таки ничего больше и нет?
— Насколько я знаю — нет; хочет ли мадмуазель, чтобы я пришел еще раз?
— Я тебе скажу об этом через месяц; но помни, не болтай, не рассказывай никому.
— Не такой я дурак! — воскликнул Жан Бервиль.
Тут у него впервые заблестели глаза.
«Как? Неужели любовь — это только и всего? — с удивлением спрашивала себя Ламьель. — Стоило ее так строго запрещать! Однако этого бедного Жана я вожу за нос; чтобы прийти сюда другой раз, он, возможно, откажется от какой-нибудь выгодной работы».
Она вернула его и дала ему еще пять франков. Он рассыпался в страстных выражениях благодарности, Ламьель села и смотрела ему вслед (она вытерла кровь и почти не обратила внимания на боль).
Потом она рассмеялась и все повторяла:
— Так, значит, эта пресловутая любовь — только и всего?
Когда она возвращалась домой, задумчивая и насмешливая, она увидела молодого человека, отлично одетого и очень приятной наружности, ехавшего по той же большой дороге. Этот молодой человек, видимо, был близорук, он чуть что не остановил своей лошади, чтобы удобнее разглядеть Ламьель в свой лорнет. Оказавшись на расстоянии не больше тридцати шагов, он сделал радостное движение, подозвал своего лакея, передал ему лошадь, и слуга удалился крупной рысью.
Молодой Фэдор де Миоссан, так как это был не кто иной, как сын герцогини, пригладил волосы и с уверенным видом направился к Ламьель.
«Видно, нужна ему именно я», — подумала она.
Когда он был уже совсем близко, она решила:
«Он только разыгрывает смельчака, а на самом деле он застенчив».
Это само собой напрашивавшееся наблюдение значительно успокоило нашу героиню. В то время как Фэдор приближался к ней, его решительная и самоуверенная походка навела ее на мысль: