Лапшин
Шрифт:
— Важно разыграли! — сказал Васька. — Верно, Иван Михайлович?
— Важно, — согласился Лапшин и опять вздохнул — Как бы она ревела, — сказал он, садясь на матраце, — ежели бы видела смерть настоящих людей! Умирал у меня в группе, — я тогда на борьбе с бандитизмом работал, — и был у меня такой паренек Першенко, молодой еще, совсем юный, так вот он умирал. Ну, брат…
Лапшин поискал вокруг себя на постели папиросы, закурил и стал рассказывать, как умирал Першенко.
— А когда мы его хоронили, — говорил Лапшин, — то лошаденка по дороге на кладбище от голода пала. Понесли гроб на руках.
— Коммунист? — спросил Окошкин.
— Беспартийный.
Постучал Ашкенази, поставил Ваське термометр и сказал:
— Умерла у меня сегодня одна старушка. Я к ней пришел, разговариваю, а она бац — и преставилась. Милая была старушка, сама для себя мыло варила, покупным не мылась — говорила, что оно из покойников. И в свое клала ягоды — землянику. И вдруг запятая! А?
— Бывает, — сказал Лапшин.
— Тридцать семь и семь, — скатал Васька. — Привет от старушки!
Лапшину стало скучно. Он взглянул на часы — было половина двенадцатого — и вызвал машину.
— Куда? — спросил Васька.
— Поеду к Бычкову, — сказал Лапшин, — на квартиру. Ему баба житья не дает, надо поглядеть.
Он надел шинель, сунул в карман дареный браунинг и сказал из двери:
— Ты микстуру пей, дурак!
— Оревуар, резервуар, самовар! — сказал Васька. — Привези папирос, Иван Михайлович.
6
Когда он вошел в комнату, на лице Бычковой выразилось сначала неудовольствие, а затем удивление. Она стирала, в комнате было жарко и пахло мокрым, развешанным у печи бельем.
— Бычкова нет дома, — сказала она, — и он нескоро, наверно, придет.
— Я к вам, — сказал Лапшин, — и знаю, что он не скоро придет.
— Ко мне? — удивилась она. — Ну садитесь!
Стулья были все мокрые. Она заметила его взгляд, вытерла стул мокрым полотенцем и пододвинула ему. Он видел, что она поглядывает на его нашивки.
— Вы стирайте, — сказал он, — не стесняйтесь! Я ведь без дела, так просто заглянул.
Она ловко вынесла корыто в кухню, вынесла ведра, бросила мокрое белье в таз и очень быстро накрыла стол скатертью. Потом сняла с себя платок и села против Лапшина. Лицо ее выражало недоверие.
— Полный парад! — сказал Лапшин.
Бычкова промолчала.
— А вы кто будете? — спросила она. — Я ведь даже и не знаю.
Голос у нее был приятный, мягкий, выговаривала она по-украински — не «кто», а «хто».
— Моя фамилия Лапшин, — сказал он. — Я начальник той группы, в которой работает Бычков. А вас Галина Петровна величать?
— Да, — сказала она.
Лапшин спросил, можно ли курить, и еще поспрашивал всякую чепуху, чтобы
— А вам спрос? — внезапно блеснув глазами, сказала она. — Який прыткий!
— Не хотите разговаривать?
— Что ж тут разговаривать?
Он молча глядел на ее порозовевшее миловидно лицо, на волосы, подстриженные чёлкой, на внезапно задрожавшие губы и не заметил, что она уже плачет.
— Ну вас! — сказала она, сморкаясь в полотенце. — Вы чужой человек, чего вам мешаться… Еще растравляете меня…
Полотенцем она со злобой отерла глаза, поднялась и сказала:
— А он пускай не жалуется! Як баба! Ой да ай! Тоже герой!
— Герой, — сказал Лапшин. — Что же вы думаете, товарищ Бычков — герой!
— Герой спекулянтов ловить, — со злобой сказала она. — Герой, действительно!
— Ваш Бычков герой, — спокойно сказал Лапшин, — и скромный очень человек. Он по конокрадам работает, а лошадь в колхозе — дело первой важности. Он дядю Паву поймал, слыхали?
— Слыхала, — робко сказала Бычкова.
— А кто дядя Пава, слыхали?
— Конокрад, — сказала Бычкова, — лошадей уворовал.
— «Уворовал», — передразнил Лапшин. — Увел, не уворовал.
— Ну, увел, — согласилась Бычкова.
— А что он в вашего Бычкова из двух пистолетов стрелял, это вы знаете?
— Нет, — сказала она.
— Не знаете! — как бы с сочувствием сказал Лапшин и подогнул один палец. — Не знаете, — повторил он. — А что вашему Бычкову два года назад, когда вы спокойненько в школе учились, кулаки-конокрады перебили ногу и он в болоте, в осоке, восемь суток умирал от потери крови и от голода, это вы знаете?
— Нет, — тихо сказала она, — не знаю.
— Так! И это не знаешь, — со злорадством в голосе, внезапно перейдя на «ты», сказал Лапшин и подогнул второй палец. — Что же ты знаешь? — спросил он, — А, Галина Петровна?
Она молчала, опустив голову.
— Твой Бычков знаешь какой человек? — спросил Лапшин. — Знаешь?
Она взглянула на него, Он вдруг чихнул и сказал в платок:
— Нелюбопытная вы женщина, вот что!
Лапшин еще чихнул и крикнул, морщась:
— Понесли, черти! У меня форточка в кабинете, и в затылок дует.
Отдышавшись, он сказал:
— Вот как!
И добавил:
— Так-то! Вы бы меня про него спросили. Ему лично со всего Союза письма пишут, он спаситель и охранитель колхозного добра…
— Я ж этого ничего не знаю, — сказала она, — он же мне ничего не говорит. «Поймал жулика, жуликов поеду поймаю, в колхоз поеду, в совхоз поеду, хорошего жулика поймал…»
— А вы спросите! — назидательно, опять перейдя на «вы», сказал Лапшин. — Чего ж не спросить?
— Да он не скажет.
— Чего нельзя — не скажет, а что можно — скажет. Я его знаю, из него всякое слово надо клещами вытягивать. Он боится, что неинтересно, что подумают, будто он трепач, хвастун. Он знаете какой человек? Махорку всегда курил, а хороший табак любит, это мне известно. Премировали мы его, — так он табаку себе все-таки не купил. Говорит — а чего там, подумают, Бычков загордился. А деньги небось вам отдал?