Лапти
Шрифт:
— И… нормальный? — почему-то спросил Алексей.
— То есть, если бы не событие, да. Здоровый мальчик… был.
— Здоровый был, — помедлив, упавшим голосом повторил Алексей. — Сколько же пролежит?
— Около двух недель.
— Как много…
— Мало, надо сказать. Вы же представить не можете, что значат преждевременные роды. Даже нормальные — и те…
Тут врач принялся перечислять, какие вообще бывают роды, как они проходят, потом повернул разговор на то, что работать в больнице сейчас очень тяжело. Пожаловался на недостаток
— Разве вам дров не дают?
— Сколько угодно, но доставить их из лесу некому. И приходится делать так: привезут больного, а мы просим подводчика съездить в лес за дровами. Кстати, к вам у меня тоже такая просьба. Часика через два отсюда выедут шесть подвод. Если можете, присоединяйтесь.
— Обязательно, — ответил Алексей.
— Зайдите к сторожу, он вам растолкует, куда ехать.
Врач поднялся, но Алексей не уходил. Он несмело сказал:
— Когда разрешите видеть больную?
— Дня через три, — ответил врач.
— Нельзя ли пораньше? Мне надо ехать в село, а через три дня я сюда не вырвусь. Очень вас прошу, допустите завтра… За это… лишний воз дров привезу.
Врач разрешил прийти завтра.
Оставив Прасковью, которая уверила, что сумеет повидаться с Дарьей даже сегодня, Алексей отправился к сторожу, а от него в Дом колхозов. Торопливо запряг лошадь, поехал в лес и целый день возил дрова.
Крепкий мороз и работа несколько отвлекли его и ободрили. Только не мог забыть, не мог примириться, что Дарья родила мертвого сына. Все время терзали слова врача: «Здоровый мальчик… был».
Лучше бы врач сказал ему, что не мальчик был, а девочка, или что мальчик был слабым, хилым. Не так бы щемило сердце.
«А дети у вас будут».
Когда это будут? Тут уже был. Бы-ыл… и нет.
Вечером Прасковья рассказала Алексею, что к Дарье она все-таки ухитрилась пройти. Пропустила ее сестра, когда врач куда-то вышел. И Дарья обиделась, почему не пришел Алексей сам. Когда узнала, что он возит дрова для больницы и придет завтра, успокоилась.
На следующий день пошел один. На него надели белый халат, и сиделка довела до палаты. В палате было коек десять. Испуганно-тревожным взглядом обвел он эти койки.
— Алеша! — раздался слабый голос сзади него.
— Вот ты где? — улыбнулся Алексей.
Он сел на табуретку и боязливо посмотрел на острое лицо Дарьи.
— Как себя чувствуешь? — тихо спросил он.
— Пока ничего.
— Тебе… больно? — нагнулся он к ней близко-близко.
— Водички дай.
Он налил в стакан воды и подал ей.
— У тебя жар, — положил ей руку на голову.
— Пройдет.
— Выздоравливай, Даша.
Она закрыла глаза и помолчала. Потом, словно в раздумье, спросила:
— Тебе доктор говорил?
— О чем?
— Кто у нас — мальчишка аль девчонка?
Алексей закусил губу и долго не мог ответить. Едва сдерживая
— Мы, Дашенька… не будем об этом.
— Ну… не будем, — согласилась Дарья.
Чуть повернув к Алексею лицо, долго-долго смотрела на него и полушепотом спросила:
— Сам-то ты теперь чего?..
— Пока ничего. Вот думаю отправить лошадь и остаться. Дождусь, когда выздоровеешь.
Дарья взволновалась. Быстро-быстро замигала черными ресницами, из-под которых лихорадочно блестели глаза, и не то упрашивающе, не то, насколько могла, строго приказала:
— Нет, Алеша, нет, милый, ты туда поезжай! Чего там без тебя? А я тут с Пашей… Зачем около меня сидеть? Там ты… там… без тебя… И лошадь зря не держи. Небось кормов не хватило?
— Еще на раз.
— Видишь? И лошадь заморишь. Поезжай, нынче поезжай. Прямо от меня и запрягай. Чего, говорю, без тебя? Кто? Петька один? Скрутят… А дурака того гони, нечего с ним…
Он хотел было рассказать ей, что вчера слышал о Скребневе, но воздержался. К чему? Верно говорит, ехать надо. А как тут? Как оставить? А что, если видит ее в последний раз? И не ехать — тоже нельзя. Что делается там, неизвестно.
— Хорошо, Даша, если ты настаиваешь, я поеду. Поеду, но только дай мне слово, что выздоровеешь.
Он нагнулся к ней и нежно-нежно погладил ей волосы. Ему хотелось было поцеловать ее, но с соседних коек могли заметить женщины, которые с особенным интересом наблюдали и вслушивались в их разговор. Все-таки не утерпел. Ну-ка, в самом деле видит ее последний раз? Да потом кому какое дело? И, склонившись еще ниже, к самому уху, он тихо, стыдливо, будто в первый раз, шепнул ей:
— Даша, Дашенька, я тебя, если ты не знаешь, я тебя очень люблю… Я тебя, Дашенька, — и тревожно забилось сердце, — я тебя, милая, поцеловать хочу.
— Ну что ж, целуй, — ответила Дарья и зажмурила глаза.
Он тихо поцеловал ее в горячие, сухие губы и уже веселее проговорил, прощаясь:
— Выздоравливай смотри!
— А то как же, Алеша, знамо выздоровею.
Немного пошатываясь, вышел из палаты, переоделся и прямо из больницы направился в райком партии. Есть о чем поговорить ему в райкоме. Да-да, теперь он уж не тот. Пусть ошибаются в райкоме кто угодно и как угодно, а он, Алексей, как шел раньше правильным путем, так и пойдет. Хватит ему уроков. Чересчур хватит. Ну-ка, что ответит райком? А вот и кабинет секретаря.
— Здравствуй, товарищ Уманский.
— Здравствуй, товарищ Столяров. Ты уже успел получить телефонограмму о вызове?
— Никакой телефонограммы я не получал. Приехал сам. Вы ничего не знаете, что у нас произошло?
— Поэтому и вызвал тебя. Натяпали капусты, нечего сказать. От кого другого, но от тебя совсем не ожидал, что ты окажешься перегибщиком. Что с тобой случилось?
— Товарищ Уманский, я пришел сюда не оправдываться, а ругаться. И не тебе нападать на меня, а мне на тебя.