Лапти

Замойский Петр Иванович

И пошло и повалилось на голову Бурдина все, что было и чего не было. И никогда ни от чего он не отговаривал ее, ниоткуда уходить не советовал, все делала она сама, а теперь взвалила на него. Долго он слушал, как она отчитывала его, наконец замахал руками:

— Да, да, Шура, действительно во многом я виноват, виноват. Каюсь… И не хочу прибавлять еще вины. Берись за ясли, берись, берись.

— Назло тебе возьмусь!

— Только не забудь, гражданка, что ты будешь подчиняться мне как председателю колхоза.

—

Фигу тебе с маслом!

— Что ж, анархизм разведешь? Разводи! Словом, делай, как знаешь, а после на меня не пеняй! Ни в чем я не буду виноват.

— Нет, будешь, будешь. И всегда ты будешь виноват.

— Всегда ли?

— Да по крайней мере до тех пор, пока не начнешь делать так, как я хочу.

— Ну, значит, всегда, — усмехнулся Бурдин и, неожиданно обхватив жену за голову, пригнул ее к себе и крепко-накрепко поцеловал.

— Ох, дурак ты какой, — прошептала она, оглянувшись на окно, и торопливо принялась поправлять волосы.

Больное место

Со дня смерти Абыса между фельдшером Авдеем и Митенькой дружба еще более укрепилась. Авдей так незаметно выдвигал впереди себя Митеньку, что тот и сам гордился, будто всеми делами против колхоза именно он заправляет. Да и не было нужды Авдею выступать открыто против колхоза: о больнице и о фельдшерском пункте никто как будто хлопотать не собирался. И он по-прежнему лечил и, как раньше, брал деньгами, натурой, а недавно в соседнем селе купил большой гардероб, сундук, посуду, граммофон да кровельное железо для амбара. Чтобы окончательно выветрить мысль у колхозников об организации медицинского пункта, он с них плату брал совсем небольшую.

Раньше, чтобы упросить Авдея осмотреть больного, к нему ходили несколько раз, а сейчас он сам, едва прослышав о больном, шел к нему, осматривал, выслушивал, называл болезнь полным именем и давал лекарство.

Смотря по тому, кто перед ним был, некоторым он не советовал выходить на работу. И они отсиживались дома дня по три, по четыре. В разгар прополки яровых кто-то пустил слух, что согласно декрету больным колхозникам, не вышедшим на работу, все равно зачтут дни и оплатят. С этим вопросом обратились к Бурдину. Тот подтвердил, но сказал, что о болезни нужна справка. На второй и третий день Бурдину принесли около полусотни справок за подписью Авдея. Ничего не ответив колхозникам, Бурдин поставил вопрос о справках на правлении, и все их до единой аннулировали. Авдей, узнав об этом, встревожился, что «перегнул», и всех, кто приходил к нему, убеждал в полном их здоровье.

Ясли, и площадку хотели организовать еще в прошлом году, но не нашли помещения. Не легче было с помещением и в этом году. Грудных по подсчету оказалось около семидесяти. Где найти такой дом, чтобы в нем расставить столько кроваток? А кроватки где взять? Досок нет. Потом нужны еще матрацы, пеленки, подушки,

одеяла, посуда разная, а самое главное — это продукты! Отпустит ли райпо? Что, если только обещает? И тогда опять ребят по домам, опять отрываться бабам в самую уборку.

Так думала Прасковья, подходя к квартире Бурдина. Александра Федоровна сидела на крыльце с ребенком. Увидев Сорокину, закивала ей.

— А я и так к тебе, — улыбнулась Прасковья.

— У меня муж исчез.

— Он в Алызово чуть свет поехал.

— И не мог даже разбудить. Вот му-уж…

— Ничего, муж у тебя хороший, — садясь на ступеньку, промолвила Прасковья.

Довольная похвалой, Бурдина тихо сказала:

— Уехал не евши.

— Не умрет, — успокоила Прасковья. Советовалась, с ним об яслях?

— Отговаривал, слышь, — не управлюсь. Да я его все равно не послушаюсь.

— И хорошо сделаешь, — подзадорила Прасковья. — Они, мужики, не верят в нашу силу. Нет, мы им докажем, что такое женщина в колхозе!

Бурдина передала ребенка няне и решительно заявила:

— Сегодня пойдемте по избам, запишем ребятишек… Согласны будут бабы отдать детей в ясли?

— Бабы-то будут согласны, — ответила Прасковья, — только не в них дело.

— В ком же?

— Вот увидишь, в ком.

Поговорив еще немного, они пошли…

Возле полуразвалившейся избы Чушкина Арефия, в пыли, в сухом навозе, вместе с курами, копошились два мальчугана. Одному было года три, другому — лет пять.

Тут же сидела девочка лет восьми и держала на руках младенца. Несмотря на жару, младенец был плотно завернут в тряпье. С лица его, как с лица взрослого во время молотьбы, струился пот. А так как ребята, играя, высоко подбрасывали пыль, то на лице ребенка были черные полосы.

— Что же ты, дура, в такой пыли сидишь с ним? — сердито обратилась Прасковья к девочке.

— Где же сидеть? — переводя глаза с Прасковьи на Александру Федоровну, спросила нянюшка.

— На огород иди или на луг.

— Эх, небось они тут подерутся без меня. Яшка Ваньке недавно голову железкой расквасил.

— Где старуха?

— Нитки в избе сучит.

— Уйди с этой пыли, — приказала Прасковья. — Гляди, ребенку глаза все запорошило. Как его зовут?

— Федькой.

— Ослепнет твой Федька.

— А мне что? — равнодушно отозвалась девочка.

Прасковья с Бурдиной пошли в избу.

Шагая через порог, Александра Федоровна не догадалась нагнуться и задела головой за низкую перекладину двери.

— Ушиблась? — спросила Прасковья.

— Да нет. Пустяки. Какая-то мука за воротник насыпалась.

— Гнилушки.

Старуха, бабушка этих ребятишек, сидела в избе, сучила нитки.

— Здорово, бабушка Февронья, — поздоровалась Прасковья. — Нитки сучишь?

— Что же старой делать? Не даром хлеб жру.