Лапти

Замойский Петр Иванович

— Тебя, обормота, послушать.

— Аль больно с антиресом говорю?

— Уж такой антирес — семь верст и все лес. Помело вот грязное ищу, да сослепу не найду.

— На што оно тебе? Может, я найду…

— Найди, Христа ради. По твоей харе разочка три проедусь, душу отведу.

Данила живот поджал от смеха, бабушка Акулина головой покачала.

— И что ты каждый раз зря орешь?.. Что на тебя уйму никакого нет?.. Ну, чего ты людям толком не объяснишь?

Ушел от окна, звонко

бросив на весь порядок:

— Делега-атка приехала… Про бабьи дела всю ночь говорить собирается-а!..

Дарья встрепенулась. Она вспомнила, что недели две тому назад комсомольцы ездили в город и просили прислать человека для организации в Леонидовке делегатского собрания. Стала звать баб в клуб, но они не шли. Запыхавшись, прибежал Петька, позвал Дарью:

— Пойдем скорее — приехала!

— И их зови, — указала Дарья на баб.

— Да, да, все пойдемте. Будет собрание женщин. Ты, мамка, обязательно иди.

— А их куда? — кивнула головой на ребят.

— Пущай и они идут. Недалеко. Да и не ты одна будешь с ребятишками.

Поднялись бабы и пошли, несмело оглядываясь по сторонам. Бабушка Акулина плелась сзади всех и ворчала:

— Они туда-сюда, а меня куда леший несет?

Шел мелкий дождь наплывами, под ноги летели желтые листья осины, огненно-бордовые — клена и мелко рубленные, как лапша, — ветловые. Жестоко хлестал порывистый ветер, захватывая дыханье. Где-то, несмотря на ветер и дождь, тренькала «саратовка» и дробились визгливые девичьи голоса.

Клуб заполнен бабами, девками, мужиками, ребятами. Шум, гам, смех девок и гогот ребят. Данила натворил делов. Ребятам обещал невест на выбор, а девкам — женихов.

— Кого на записке напишешь, ему и прикажут. Декрет такой есть.

В клуб все шли и шли. Мужиков председатель выгонял.

— Вам тут делать нечего. Это женское собранье.

Мужики ругались, уходили, но, как только председатель отходил от них, снова ныряли в клуб или стояли в сенях, дымили махоркой.

Когда Прасковья вошла в сени и увидела, что не только в клубе, но даже и в сенях места не было, она хотела идти назад. Но мужики, увидя ее с ребятишками, потеснились, освободили дорогу и участливо сказали:

— Иди, иди, Паша… Мы так тут, от нечего делать.

А в клубе несколько парней встали и дали место.

— Садитесь, тетка Паша. Вот и бабушка Акулина пришла. Ну-ка, ребята, ослобоните ей само хороше место.

На сцену вышел председатель сельсовета, постучал кулаком по столу.

— Товарищи, немножко потише… Нам для ведения собрания надо наметить кандидатов в президиум. Называйте кого хотите, но только чтобы из женщин.

И начали выкликать кандидатов. И, будто нечаянно, откуда-то из задних рядов:

— Прасковью Сорокину!

Прасковья

испуганно оглянулась, словно хотела посмотреть, кто крикнул, и совсем не заметила, что, когда голосовали ее кандидатуру, все подняли руки. Ей не до этого было. Гришка хныкал, а Ванька грудь теребил, сосать просил. Очнулась только тогда, когда тетка Елена толкнула ее:

— Пашка, аль ты оглохла? Иди!

— Куда? — удивилась Прасковья.

— Вот дуреха, туда вон, за стол.

— Мне и тут хорошо.

— Ведь тебя избрали!

Председатель во весь голос крикнул:

— Сорокина Прасковья, где ты там?!

— Вот она, вот! — начали указывать на нее и просили: — Пашка, иди!

— Не пойду я, — упиралась Прасковья.

— Как ты не пойдешь, раз мы за тебя руки поднимали?

— А кто вам велел?

Быстро мелькнуло в голове:

«Не уйти ли от греха домой? Вот еще приперлась? Стыдобушка одна…»

Бабушка Акулина принялась тормошить:

— Чего не идешь, а? Иди и сядь… Там, чай, послободнее, чем в этой духоте. Ишь мужики накурили.

— А этих куда? — указала на ребятишек.

— С ними прямо и вали. Аль не знали, с кем выбирали?

Дали дорогу, Ваньку понесла на руках, Гришка сзади уцепился, Аксютка вперед убежала.

— Лезь, лезь! — кричали ей, когда подошла к сцене.

Председатель взял Ваньку и передал его в президиум, помог забраться Прасковье, а Гришка с Аксюткой уже уселись на краю сцены и начали ногами болтать.

Уселась Прасковья за стол и глаз на народ поднять не может. А председатель шепчет ей:

— Открывай собрание.

— Как его?

— Так начни: «Считаю женское собрание открытым…» А сама-то встань, слышь?

— Слышу…

Встала, хотела было повторить чужие слова, да как увидела, что все смотрят на нее, покраснела, смутилась и снова села.

— Не умею, — прошептала чуть не со слезой. — Ты сам…

Тогда за дело взялся председатель:

— Товарищи, тише! Товарищи, как у нас президиум избран, то собрание считается открытым. На повестке дня доклад товарища Фоминой об делегатках. От себя я скажу два слова. К нам приехала из города товарищ Фомина. Как только она заявится, говорить начнет. Да вон и сама, кажись, идет.

Шумно поднявшись на сцену, Фомина подошла к Прасковье и спросила:

— Кто у вас председатель?

— Вот, — указала Прасковья на предсельсовета.

А тот усмехнулся:

— Ведь ты, Паша, теперь председатель.

И пояснил делегатке:

— Она — первый раз.

Делегатка похлопала Прасковью по плечу:

— Ничего, привыкнешь. Вот тебе на первый раз — встань и скажи всем: «Слово даю товарищу Фоминой. Прошу тише».

— Я не сумею.