Лапти
Шрифт:
— Кого сватать пришли? Аль самих засватали? Не вздыхайте тяжело, не отдадим далеко. Хоть за лыску, да близко, хоть за курицу, да на свою улицу.
— Вздохнешь… — чиркнув спичкой и прикуривая, ответил дядя Яков.
— А чего испугались? Чего терять? А-ах, какой страх!
И решительно, громко, крикнула Петьке:
— Пиши меня первую!
— Спасибо, мать! — стукнул Петька кулаком по столу. — Есть! А тебе, — обратился он к Никанору, — как секретарю ячейки…
— Пиши, конешно, — не дал договорить Петьке.
— Двое, — воодушевился Петька. — Дядя Яков! Сказано, у дяди Якова…
—
— Пиши, — рассекая трубкой воздух, мотнул головой дядя Яков.
Глаза у него загорелись тревожным огнем, щеки покраснели. Петька помнил — в точности такое же было лицо у дяди Якова, когда он вступал в партию.
— Пиши, — еще тверже выговорил он, — пес с ней.
— С кем? — опросила Дарья.
— Про Еленку я.
— Ага, угадала! — обрадовалась Дарья.
Прасковья утешила:
— Я с ней сама поговорю.
Следующая Дарья. На нее-то и скосил свои черные глаза Петька. Она заметила его безмолвный взгляд, стало ей чересчур жарко, сняла с головы платок и принялась оправлять густые волосы. Заволновалась она не без причины. Ее работа с делегатками, поездка в город, работа в кредитном товариществе, в правлении кооператива, — мало ли разных дел, — все это не по нутру было семейным. Каждый день упреки от свекрови, от снох за «безделье», а недавно, после скандала, деверь выбросил все ее книжки на улицу, а в сундучишко насыпал ракуши.
Вдова Дарья — без мужа, без отца и матери. С трех сторон сирота. Куда ей пойти? Потому-то тяжело она сейчас вздохнула и склонила голову.
— Твой черед, — кивнул ей Петька.
— Слышу, — отозвалась она. — Только кому артель, а мне делиться со своими придется.
— Вот и хорошо! — подхватил Петька.
— А жить где буду? Как кошка бесприютна, нынче на гумне, завтра на погребице.
— Дашка, — вступилась Прасковья, — ты брось про это. Выгнать тебя они правов не имеют, а разделиться — придет срок. Где жить, нечего думать. Бери свое добро и живи с нами. А в артель пишись, сейчас пишись. Кому-кому, а тебе артель — само подходящее дело.
— Разь я прочь?! — удивилась Дарья.
— Четверо, — блеснул глазами Петька.
В это время открылась дверь и показалась лохматая голова Ефимки.
— Пятый! — воскликнул Петька. — Писать?
— Обожди, карандаш сломаешь.
Ефимка походил сейчас на петуха, которого здорово потрепали в драке, но который не унывал.
— Ну, товарищи, что у нас с отцом было!.. Как это намекнул я ему про артель, ка-ак он выпучил на меня свои глазищи! И поне-ос! Начал с того, что в поле я с ним ездил мало, снопы будто он один возил, а от людей ему стыд за меня. Но это только начало. А как до артели доскакал, сразу, с одного маха разбил ее в дым, плюнул и всех нас послал уже известно куда. «Женю, — стучит кулаками по столу, — женю тебя, будь я проклят! Свяжу канатом, прикручу вожжой, повалю на землю, а сверху бабу посажу. Посажу ее и кнут ей в руки дам. Она из тебя всю дурь выбьет». Мать тоже: «За дом тебе приниматься надо, шалбарник. У добрых людей, глянь-ка, дети-то какую ни на есть палку, какую щепку в дом да в дом тащат, а тебя пес знает… И в кого ты такой
— Что же решили? — не утерпел Петька.
— Ничего.
— Совсем?
— То есть… Один вопрос единогласно они решили.
— Какой? — насторожился Петька.
— Женить меня!
Дарья так и покатилась со смеху.
— И женят, право слово, женят.
— Этот номер, — торжественно поднял Ефимка палец, — им не пройдет.
— Не важно, — заметил Петька, — женят тебя или нет, но пока пятая цифра учредителей пустая.
— Заполним! — уверенно произнес Ефимка. — Я, как вода в камень, буду долбить в одно место…
— И продолбишь себе башку, — добавила Дарья.
— Что-о? — обиделся Ефимка. Обведя всех глазами, удивленно опросил: — Товарищи, кто я, секретарь комсомольской ячейки или ошурок с овечьего хвоста?
Остальные комсомольцы и комсомолки обещались посоветоваться с родителями.
Никанор, все время сосредоточенно думавший, тихо начал:
— Товарищи, наша трудность в том, что мы взялись организовать артель на голом месте. У нас нет, как у других, ничего готового. Ни бывших имений, ни скота, ни инвентаря. И ничем мы не можем прельстить, чтобы к нам вступали. Но это я считаю лучше. Каждый виден будет, почему вступает. Самый главный пенек — это нет наглядности. Ближайшая коммуна «Маяк» за двадцать пять верст. Говорят, в Атмисе есть артель, но она плохая, с нее пример брать не следует.
— Мало ли что болтают! — не согласилась Прасковья. — Проверить надо. Если, правда, плохая, то узнать, почему, чтобы и нам не споткнуться о какой-нибудь камень.
— Будет срок, съездим…
В Леонидовне на другой же день знали, что организуется артель. Кто-то уже пустил слух, что будет выделена им самая удобь: спуск к Левину Долу, где раньше были отруба Лобачева, Нефеда, Митеньки и клин церковной земли.
Алексей ждал, что брат, услышав об артели, сам с ним об этом заговорит. Но Кузьма молчал. Ходил насупившись и даже не глядел Алексею в лицо. А как только останутся один на один, сейчас же найдет себе какое-нибудь дело и скроется с глаз.
«Ага, вот как? — подумал Алексей. — Ну нет, я тебя поймаю».
Удобный случай подвернулся. Кузьма сидел в мазанке, строгал зубья для грабель. Алексей зашел будто за делом, повертелся возле своей корзины, вынул оттуда пачку папирос, закурил, угостил брата. Потом опустился рядом с ним на скамейку, взял колодку грабель, внимательно осмотрел ее и как бы между прочим спросил:
— Ты слышал что-нибудь про артель?
— Как же… болтают мужики.
— Какое твое мнение?
— Мненье? А какое мое мненье…
Он неохотно и настороженно цедил слова сквозь зубы. Видно было, что этот разговор не по нутру ему, и теперь рад бы уйти, но уже неловко. Правда, и сейчас об артели он плохо не отзывался, но и за нее тоже не стоял. Алексей сразу заметил разницу между прежними разговорами и этим. Смешно было видеть, что чем больше он говорил с братом, тем упорнее и с каким-то остервенением тот тесал ножом зубья грабель. А когда Алексей намекнул, что хорошо бы и ему, Кузьме, вступить в артель, он так саданул ножом, что пополам перерезал уже отесанный кленовый зуб. Опешив сначала и подержав в руке половинку зуба, ожесточенно бросил ее, плюнул и с сердцем крикнул: