Ларочка
Шрифт:
Он тихо тосковал, в то время когда все очень радовались. Всем приятно было ощущать себя такими либеральными, такими антисоветскими и одновременно добившимися официального успеха. Наступали те самые времена, когда противостояние режиму приносило не лагерь или хотя бы вышвыривание с работы, а всеобщее уважение, значительность, общественный вес. Все-таки неправда, что русскому человеку главное пострадать, претерпеть за правду, отправиться по этапу за независимый образ мысли. Ему не меньше нравится, что суд на его стороне, что все на его стороне, а противник жалок, растоптан,
Подкатили на двух машинах к обиталищу главной конструкторши сегодняшнего успеха. Лариса занимала большую комнату в маленькой коммунальной квартире. В соседях у нее томилась тихая семья из трех человек, родители и дочка. Несмотря на трехкратное численное превосходство, Каблуковы претендовали на значительно меньшую половину жилищных благ. Старались не занимать ванную комнату без особой необходимости, оправлялись очень рано и стремительно, да и на кухне не качали права, всем своим поведением показывая, что соседка у них творческий работник. Такое положение вещей Лариса поддерживала добродушной надменностью в общении с соседями, но не только. Пару раз, когда, кажется, дочурке соседей понадобилась срочная, очень редкая, очень квалифицированная помощь, на получение которой по обычным каналам не было никаких шансов, Лариса помогла, приложив немалые телефонные силы. Даже письмо какое-то составила. В общем, она занимала в своей квартире положение госпожи, к которой как во времена военного коммунизма подселили семейство ее бывших крепостных.
Когда веселая толпа с пакетами и бутылками вошла во двор, со скамейки под липами, занимавшими середину темноватого двора, поднялись с разной скоростью две фигуры. Быстро встал пожилой человек бравого вида, замедленно – полный мальчик. Было понятно, что это Ларисины гости. Но они не бросились вперед, не зная, как себя вести при стольких чужих людях.
Гости тоже остановились.
Лариса сделала по инерции несколько шагов вперед и окаменела. В голове у нее наступала неприятная ясность, в душе брезжило раздражение. Что за идиотская провинциальная привычка: приезжать без предупреждения! То есть, если ты написал две недели назад, что будешь в два часа четырнадцатого, и приехал в два часа четырнадцатого через две недели, это все равно что без предупреждения! Можно же было хотя бы позавчера позвонить!
Две группы молчаливых людей стояли по разным берегам мелкой, прозрачной лужи.
Этот эффект Лариса испытывала неоднократно при встрече с гродненскими родственниками уже на протяжении нескольких последних лет. И сейчас у нее, как и всегда, было полное ощущение, что отец приехал вместе с Перковым, этой жирной, подлой, бездарной скотиной. Только почему-то сильно уменьшившейся в росте. И с каждым годом ощущение будет усиливаться – сынок будет подрастать, уже сейчас он капитану до плеча.
– Здравствуй, папа, здравствуй, сын.
Лион Иванович на правах старого друга семьи на пятках форсировал лужу и занялся суматошными рукопожатиями и объятиями.
– Молодцы, какие молодцы!
– Мы писали, – сказал капитан через его плечо, обращаясь к публике, которой, как он чувствовал, ломает кайф.
–
– Может быть, мы в следующий раз? – шепнула ей Галка на ухо.
– Ни в коем случае!
– Правда, правда, Ларис, сын, Ларис, отец. – Забормотала толпа гостей, понимающе вздыхая. Многие сослуживцы были в курсе, что у нее где-то вдалеке растет сынок, но видели его впервые. Волчок же не знал и внутренне ожил – не станет же она при родичах…
– Да вы что, такой день!
Подавив всеобщую неловкость своею бодрой волей, Лариса погнала всех в подъезд. Когда входили в лифт, обняла сына за плечи:
– Ну, как доехали?
– Хорошо.
– Как в школе? А… поняла, лето.
– Лето, – согласился сын.
– Как мама?
– Шпоры. Тоже хотела приехать.
– Вы насколько? – Это уже отцу, капитану Коневу.
– Насколько скажешь.
Несмотря на огромные усилия, приложенные хозяйкой для организации веселого, беззаботного застолья, ничего путного не получилось. Хотя отец охотно поднимал рюмки и чокался то с Милованом, то с Бережным, а сын Егор тихо сидел на кухне и беседовал с Мусей, соседской кошкой, разгон застолью не дался. Это стало ясно в тот момент, когда Лариса потребовала завести песню «На границе тучи ходят хмуро» и попробовала солировать – Папа, ты же танкист! – укоризненно крикнула она отцу.
– Я пенсионер.
– На границе танки ходят хмуро, – скаламбурил сын космонавта и не заслужил поощрительного взгляда хозяйки, хотя обычно верткий, пошловатый юмор его ей нравился.
Галка выбежала на кухню подрезать колбаски. Сын сидел на стуле, глядя в окно на вновь начинающийся дождь. Короткие ноги в белых сандалиях висели не по-детски неподвижно.
– А ты чего здесь?
Он пожал плечами.
Галка, вернувшись, наклонилась к уху триумфаторши, которая в этот момент пыталась раскрутить новую ухарскую победную песню «Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить!».
– А чего это Егор на кухне сидит?
Лариса отбрила ее убийственным взглядом, лидер машбюро поняла, что лезет немного не в свое дело. Лариса тут же попыталась вернуться в течение песни, но та уже успела как-то просесть без ее непрерывного напора и теперь разваливалась. Лариса вышла на кухню, где отделочница Каблукова предлагала Егору компоту, но он благоразумно отказывался, понимая, что это будет воспринято его матерью как предательство, был уже достаточно взросл для этого.
Соседка выбежала вон с каменным лицом.
– Ты что это здесь сидишь?
Егор и тут показал себя с лучшей стороны. Не стал маме напоминать, как она охотно согласилась, когда он сказал ей, что пойдет на кухню. Когда они вошли в комнату, все уже стояли – пора расходиться.
– Нет, нет, нет, – закричала хозяйка, хотя уже и ей было понятно, что гостей обратно за стол уж не впихнуть.
Было очень досадно и, главное, некого было обвинить в саботаже. Отец, ради компании, отвечал на все вопросы касательно новейшей танковой техники, возможно даже заходя за грань военной тайны. Сын готов был сидеть в подполе, пока не разрешат появиться на свет.