Лашарела
Шрифт:
— Должен был, — вздохнув, согласился Лухуми.
— Вот и я говорю! Но когда он убил, так вот что с ним сделали разорили, погубили, пустили по миру… Он нигде не мог найти защиты от неправды, и несправедливость привела его сюда.
Хосита стоял в стороне, опершись на меч. В глазах его блеснули слезы, и от этого его суровое лицо немного смягчилось. Лухуми взглянул на несчастного и опустил голову в глубокой задумчивости.
— Расскажу тебе и про Арчила, — взволнованно продолжал Карума. — Он из Мачхаани. Однажды, когда его отец работал на господском току, барин гнусно выругал
— Должен был! — уже твердо и убежденно произнес Лухуми, взглянув на Арчила.
Арчил сидел, сдвинув брови и упрямо сжав рот.
— Вот видишь, ты согласен, — продолжал Карума. — После этого он не мог больше оставаться в деревне и подался к нам в лес.
Статный молодец протянул Каруме рог с вином. Карума хлопнул его по плечу и воскликнул:
— А вот взгляни на этого молодца, Лухуми! Чем он не вышел? И лицом и статью — всем хорош. Не придерешься к нашему Гогии!
Лухуми обернулся к Гогии. Действительно, перед ним стоял парень на редкость статный и красивый.
— Была у Гогии красавица жена, под стать ему, — продолжал Карума. — А барин и приметил ее… Стал приставать к ней. Чего только но придумывал, чтобы отослать мужа подальше. А Гогия, как назло, быстро выполнит поручение и неизменно возвращается домой раньше срока. Жена его была женщина честная, и барин все время оставался в дураках. Под конец барин возвел на Гогию напраслину, обвинил его в краже и запер к себе в чулан. На селе никто, конечно, не верил, что Гогия вор, но барина это не остановило. Он отделался от мужа и опять за свое: ночью ворвался к женщине и обесчестил ее. Но и Гогия не дремал. Он ухитрился сбежать и вернулся домой… Да поздно: навстречу ему выбежала жена, опозоренная, истерзанная, в изодранной рубашке.
Отправился наш Гогия в Тбилиси, жаловаться самому царю. Не знал он тогда, что царь сам князьям пример подает, как жен чужих позорить.
Лухуми все больше бледнел от гнева. Карума, взглянув на него, понял, что задел гостя за больное, и умолк. Он поднял рог и сказал:
— Выпьем за тех, кого жизнь обидела так же, как нас, за тех, кто ищет правду и справедливость! — Он передал рог Лухуми.
— За униженных и обездоленных и за то, чтоб они добились справедливости! — резко отчеканил Лухуми, сурово обвел единственным глазом сидящих вокруг и осушил рог. Наполнив его снова, он передал его Гогии. Тот взял рог и низко опустил голову.
— Каков у нас царь, таковы и бары, — после некоторого молчания медленно заговорил Карума. — Какую управу мог найти Гогия у царя? Его и близко не подпустили к нему, и он вернулся домой ни с чем. В деревне он сговорился с друзьями и, улучив время, поджег барскую усадьбу, а потом ушел в лес. Так что же, по-твоему, не должен был
Лухуми молчал. Он не мог больше ни слушать, ни говорить, не мог больше оставаться здесь. Его трясло, как в лихорадке, и лицо покрылось мертвенной бледностью. Лухуми встал, смахнул с одежды крошки и каким-то виноватым голосом проговорил тихо:
— Спасибо вам — мне нужно ехать.
— Куда же ты, Лухуми? — спросил Карума.
— Домой, — не оборачиваясь, ответил Лухуми и зашагал прочь.
— А что у тебя осталось дома, несчастный! — чуть слышно молвил Карума, сдерживая вздох.
— Прощайте, живите с миром! — обратился ко всем Лухуми, уже сидя на коне и снимая шапку.
— Будь здоров и ты, Лухуми! — ответили ему.
— Если мы понадобимся тебе, ты всегда найдешь нас в этом лесу, Лухуми! — встав с места, крикнул ему вдогонку Карума Наскидашвили.
Лухуми въехал в Велисцихе. Навстречу ему двигалось огромное стадо: лошади, коровы, волы медленно плелись по дороге между плетнями. Позади скакали погонщики.
Завидев коня Лухуми, лошади заржали, сгрудились вокруг него, остановились. Лухуми с удивлением узнал свой скот. Большерогая белолобая корова впереди стада ласково замычала, узнав хозяина, и длинным шершавым языком принялась облизывать своего теленка.
— В чем дело, Лексо, куда ты гонишь мое стадо? — спросил Лухуми одного из погонщиков.
— Да господин приказал… — ответил Лексо смущенно.
— Какой такой господин?
— Эристави Бакур.
— Кто ему дал право распоряжаться моей скотиной?
— Не знаю, Лухуми, нам приказали, мы и гоним; велят — погоним обратно… — И он наклонился поближе к Лухуми: — Нас только что паренек нагнал, говорит, твоей матери плохо. Поторопись, может, живую застанешь…
Кровь отлила от лица Лухуми. Только сейчас он заметил прижавшегося к плетню Тандо. Тот всхлипывал и закрывал глаза рукой. Потом сорвался с места и побежал к деревне.
— Куда же ему поспеть, горемыке, говорят, умерла уже… — проговорил второй погонщик чуть слышно.
У Лухуми потемнело в глазах, он натянул поводья и двинулся на стоявших перед ним стеной животных. Хлопая бичами, погонщики старались очистить для него путь.
Лухуми подъехал к дому. Во дворе толпился народ. Лестница и балкон были забиты людьми. Лухуми спешился.
Увидев его, женщины стали кричать и причитать еще громче. Когда Лухуми подошел к ореховому дереву, все замолчали, расступились, давая ему дорогу. Он неподвижно застыл на месте. С толстого сука свисала веревочная петля, а под ней валялась опрокинутая скамья.
Лухуми бросился к дому, одним духом взбежал по лестнице.
На балконе, на широкой тахте покоилась его мать, такая маленькая, высохшая. Выражение боли и обиды застыло на ее строгом лице.
Лухуми подошел к тахте и как подкошенный упал на колени. Он прижался головой к материнской груди и зарыдал. Он плакал и стонал, словно влекомый на заклание бык, безысходно, безнадежно, и женщины скорбно причитали, вторя ему. Мужчины отворачивались, не в силах сдержать слез.
— Уведите его, пусть придет в себя! — произнес кто-то негромко.