Лашарела
Шрифт:
Царь понял, что продолжение спора грозит расколом.
Бедствия от монгольского нашествия терпели пока что только три окраинные области Грузии — Гаги, Сомхити и Эрети. Вот почему таким гневом звучали слова эретского эристави. Владетели этих трех областей были единодушны на совете.
Разумом царь склонялся к доводам и советам Ахалцихели. В другое время, при спокойном обсуждении, преимущество его плана было бы очевидным для всех. Но теперь, когда каждый князь считал, что судьба Грузии зависит прежде всего от судьбы его собственных владений,
Бледный от ярости Ахалцихели продолжал стоять на своем.
Рубец на щеке его подергивался. Он ждал, когда вельможи успокоятся, чтобы закончить свою речь.
— Легко говорить Ахалцихели, его владения, Тори и Ахалцихе, далеко отсюда! — злобно проговорил Мхаргрдзели.
Эти слова были последней каплей, переполнившей чашу терпения Шалвы.
— Не желание уйти от боя и не страх заставляют меня предлагать это! — воскликнул он. — Просто я думаю, что так будет лучше для всего царства. Но если вас не убеждают мои речи и вы не хотите меня слушать, пусть будет по-вашему.
Георгий и умом и сердцем был на стороне незаслуженно оскорбляемого Ахалцихели, но не мог вступиться за него, ибо только подлил бы этим масла в огонь. Пока никто из военачальников не вздумал примкнуть к плану Ахалцихели, царь сам разрешил спор.
— И я считаю, что следует дать сражение в этой долине. Облачимся в доспехи и с помощью божьей и под защитой святого креста рассеем врагов.
Был принят план сражения, предложенный Иванэ Мхаргрдзели.
Левым крылом командовал он сам, правым — Варам Гагели, а центр был поручен самому царю.
Подобно черной туче внезапно двинулась с края горизонта монгольская конница.
Подскакав ближе, татары отпустили поводья и обрушили град стрел на несущихся им навстречу грузин.
Монгольские всадники неслись, как камни, пущенные из пращи, и на всем скаку пускали стрелу за стрелой, испуская дикие крики.
— Кху-кху! Урра! Урра! — гремело, словно гром.
Эти крики, конский топот и свист стрел сеяли ужас и смятение.
Ряды монгольской конницы ворвались в строй грузин, как горная река врывается в долину с кручи.
Но вот дождь стрел стал ослабевать, его сменил звон мечей и щитов.
Грузины рубились яростно, ослепительно сверкали мечи. Душераздирающие стоны раненых, ржание коней оглашали окрестность.
Долго длилась жестокая битва. Всадники, под которыми падали кони, продолжали драться пешими, живые снимали оружие с убитых. Лужи крови там и сям алели на белом снегу.
Монголы стали медленно отступать и внезапно оторвались от грузин. Всадники повернулись спиной к грузинскому строю и, ударяя коней пятками, припав к седлам, обратились в бегство.
— Бей их! — крикнул Георгий, и грузины погнались за неприятелем с громкими криками «ваша!», «ваша!».
Монголы
Долго скакали так монголы и их преследователи.
Справа, на краю долины, раскинулась роща столетних дубов.
Увлеченные погоней грузины не заметили, как с тыла ударили по ним свежие отряды монгольских всадников, укрывшихся за толстыми дубами. Новым отрядом командовал сам Джебе-ноион.
От неожиданности грузины растерялись. Вырвавшиеся вперед так и не сумели повернуть коней обратно, а монголы внезапно повернулись и бросились на преследователей.
Грузины очутились между двух огней.
Лаша погнался за всадником, сидевшим на богато убранном коне. Тот внезапно повернул коня прямо на царя. Георгий не смог удержать своего скакуна на скользком снегу — и перед ним вырос одноглазый исполин с занесенным копьем в руке.
Боже, как он походил на Лухуми Мигриаули!
Царь, ошеломленный, замер на миг.
Одноглазый Субудай-багатур издал гортанный крик и направил свое копье прямо в грудь Лаше.
Лицо Лухуми, освещенное довольной улыбкой, пронеслось перед глазами царя, и Лаша свалился с коня, взвившегося под ним на дыбы.
Грузины упрямо бились с врагом, напиравшим с двух сторон. Но силы их истощались.
— Царя убили! — облетела войска страшная весть, и сразу сломался строй, смятение охватило всех, и воины заметались в беспорядке, перестали обращать внимание на призывы военачальников. Только кучки отдельных смельчаков все еще дрались, сбившись вокруг своих предводителей.
Ахалцихели бился, как лев, рубил направо и налево, когда услышал за собой шум и конский топот. Мимо него промчались бегущие в панике герои Оротского и Керчульского сражений, бывшие его соратники.
В голове пронеслось воспоминание о том, как была взята Оротская крепость, когда Лухуми Мигриаули заставил дрогнувший отряд воинов повернуть обратно и занял крепость внезапным приступом.
В ушах раздался голос старого Пховца: «Эта стрела поразила не только сердце Мигриаули, а сердце самой Грузии, ибо сила Грузии в народе, в таких людях, как Лухуми…»
И тут в спину Ахалцихели впилась стрела, он пошатнулся, едва удержавшись в седле. Сквозь туман меркнущего сознания Шалва еще видел, как дрогнуло и пало гордое знамя Горгасала и Давида.
Слева от себя он увидел бегущего с поля сражения Мхаргрдзели со сломанным мечом в руке, окровавленного и растерянного.
В глазах у Шалвы потемнело, и он замертво свалился с коня.
Выйдя из окружения царских войск, Карума Наскидашвили со своим небольшим отрядом некоторое время укрывался в лесу. С наступлением зимы, когда лес обнажился, он стал ненадежным убежищем, и Карума, посоветовавшись с друзьями, решил податься в чужие края.