Ласточ...ка
Шрифт:
Вета взяла полотенце и пошла на «свой» пляж.
– Вот ты где прячешься, – услышала она. Открыла глаза, щурясь от солнца. Перед ней стоял Юрик. Голый. Вета потянулась за лифчиком от купальника. Она испугалась.
– Не знал, что ты нудистка. Пошли купаться, – сказал он и пошел в воду.
Вета лихорадочно завязывала купальник.
– Ну что, познакомимся поближе? – спросил, вернувшись, Юрик. Он плюхнулся рядом на песок. Вета старалась на него не смотреть.
– Я пошла, – сказала она и стала собирать сумку.
– Да ладно тебе, не парься. – Он схватил ее за ногу.
Вета, потеряв
– Пусти, придурок. – Вета набрала горсть песка в руку и бросила в лицо любовнику матери.
– Ах ты…
Вета бежала по пляжу, слыша, как он поливает ее матом.
Пока Ольга валялась в номере, Юрик не терял времени. Вета видела его с женщинами. Все время с разными. Но матери решила ничего не говорить. Пусть сами разбираются. Эта неделя показалась ей бесконечной.
Вета думала о том, что нужно что-то делать. Она не могла видеть вечно похмельного Юрика и мать с ошалевшим от счастья лицом. К тому же тетя Наташа названивала племяннице и требовала повлиять на мать и прогнать Юрика. Вета уже устала объяснять тете Наташе, что любовник из матери веревки вьет и, что бы она ни сказала – без толку.
Правда, Вета некоторое время посопротивлялась. Хамила Юрику, давила на мать. Но Ольга только мечтательно улыбалась, с любовью утюжа мужскую рубашку.
Съехала Вета после того, как Юрик лишил ее девственности. Мать была на работе, Вета вернулась из училища, а дома был Юрик. Вета сначала молчала, пока обедала, но он лез с разговорами. Спрашивал про тетю Наташу, дядю Петю. Про их жизнь с матерью.
– Я не хочу с вами разговаривать, – огрызнулась Вета.
– Придется, – не унимался Юрик.
– Не придется. – Вета встала, чтобы уйти из кухни.
Юрик преградил ей дорогу рукой, встав в дверном проеме.
– Пусти, – сказала Вета и попыталась проскользнуть под рукой.
Юрик спустил руку вниз по косяку. Она его толкнула. Юрик заломил ей руки за спину, вытащил в коридор, опрокинул на пол так, что Вета ударилась головой о тумбочку, и изнасиловал.
– Скажешь матери, хуже будет, – сказал он.
– Кому хуже? – спросила Вета. Она лежала на полу и удивлялась тому, что не плачет. Лежала абсолютно спокойная, внутренне собранная, равнодушная к себе. Она думала, что Юрик скажет: «Тебе хуже будет», – но он сказал:
– Твоей матери.
– И что ты можешь сделать? – спросила она.
– Вот что. – Юрик взял ногу Веты, она так и лежала, не чувствуя угрозы, обхватил большой палец и крутанул. Вета от вспышки боли потеряла сознание.
Когда она очнулась, Юрик смотрел по телевизору футбол. Вета, ковыляя, опираясь на пятку, кое-как вышла на улицу. Дошла до соседнего дома и села на лавочку около подъезда. В этом подъезде жила одноклассница Веты – Танька Иванова.
– Ветка, ты? – услышала она. Перед ней стояла Танька.
– Привет, – сказала Вета.
– Ты чего здесь сидишь? – спросила Танька.
– В травмопункт иду. Больно. Палец вывихнула.
– Ладно, пошли – доведу, – сказала Танька и взяла Вету под локоть.
У Тани, как у всех девочек из их дома, было два пути в жизни – в парикмахерскую или на панель… Этот дом. Таня считала, что во всем виноват дом, в котором она
Отца у Тани не было. Ее маму чуть было не лишили родительских прав за алкоголизм. Еще у Тани был маленький брат – Костя. Таня его очень любила. Когда мать напивалась и начинала драться, она всегда лезла под материнскую руку – пусть лучше ей достанется, чем Косте. Она даже старалась побольше пустых бутылок собрать после школы и пораньше занять очередь в окошечко приема стеклотары, лишь бы мать на Костю не накинулась. Она учила брата прятаться – под кровать и подальше, чтобы мать не достала, или за шкаф и сидеть тихо-тихо.
Иногда, то реже, то чаще, к ним приходили строгие женщины – либо в милицейской форме, либо в красивых платьях. Таня им говорила, что все хорошо. Что они кушают суп и кашу, гуляют и носят чистую одежду, что мама о них заботится. Таня делала честные глаза и даже Костю научила смотреть на чужих теть не мигая, не отворачиваясь, улыбаясь. Тети кивали, открывали холодильник, шкаф, опять кивали и вызывали мать в коридор на разговор. Мать хватала Танин дневник с пятерками и совала в нос проверяющим. Женщины делали «последнее предупреждение» и уходили. Мать эти визиты отмечала с размахом. Но Таню с Костей в такие дни не трогала.
Однажды Таня, после того как пьяная мать сломала Косте руку, выбежала вслед за женщиной в милицейской форме и прямо на лестнице рассказала ей все: про пьянки, про мужиков, про побои, про бутылки, которые она собирает после школы, про сломанную руку брата. Женщина погладила Таню по голове, пообещала, что все будет хорошо, и прислала участкового. Уставший, с мешками под глазами участковый сделал «последнее предупреждение» и ушел. Вечером мать с помощью собутыльника отбила Тане почки и сломала ей два ребра. Таня тогда долго лежала дома – не могла ходить в школу. Костя все время плакал. Но Таня каждый день ждала ту женщину, которая пообещала, что все будет хорошо. Женщина все не приходила. Вместо нее пришла другая, сделала «последнее предупреждение» и ушла. После этого Таня решила никому никогда не говорить правды и не верить ни единому слову.
В школу Таня не ходила – бежала. Там было все хорошо. Там ее хвалили и жалели. Тане даже больше нравилось, когда ее жалели. Стоя в отдельной очереди за бесплатными обедами, она чувствовала себя не униженной, а избранной. Она считала, что ее кормят бесплатно, потому что она хорошо учится и заботится о брате, повариха всегда ей давала добавку, которую Таня перекладывала в найденную на помойке пустую банку и приносила Косте.
Таня ни с кем в классе не дружила. Правда, ей хотелось подружиться с Ветой, которая тоже держалась особняком. Но та не проявляла желания дружить, а Таня не хотела предлагать дружбу первой.