Лаура
Шрифт:
Лаура и Николас далеко не отошли в поисках интимной обстановки — они просто перешли по другую сторону дерева. Я слышал, как молодой человек предложил:
— Хочешь, я вырежу на нем наши инициалы?
Голос Лауры сохранял уже ставший привычным шутливо добродушный уверенный тон:
— Это не очень мне нравится — мемориал в земле забвения!
— Верно, подмечено! — сказал он.
— Не будь таким мрачным, Николас, — успокаивала она. — Ты действительно боишься, что совсем забудешь свою Лауру?
— Если бы я был уверен, что во всей
— Куда? — полюбопытствовала она.
— Послушать тебя, — рассердился он, — можно подумать, что на земле нет других мест, кроме этих чертовых холмов, этих чертовых шизиков мара!
— Николас, ты так легко расстраиваешься из-за слов, что позволяешь им управлять тобой. Ты действительно прав, слова пугают. Особенно старые. Нам лучше забыть их.
— Иногда мне кажется, что слово «любовь» тоже вышло из моды, по крайней мере, для тебя.
Я не услышал ответа Лауры и сделал вывод, что они, вероятно, уже целуются. Молчание затянулось. Они, должно быть, отошли подальше в поисках более подходящего места, чтобы заняться любовью.
Внезапно кто-то тихо позвал меня:
— Галтьер, ты спишь?
Это была Лаура. Казалось, она осталась стоять на том же месте.
— Да. А что?
— Подойди и взгляни сюда.
Заинтригованный я обошел дерево. Парочка была поглощена разглядыванием одного из гигантских спутанных клубков, которые поддерживали ствол.
— Посмотри на это! — Лаура была взволнована больше обычного.
Когда мои глаза адаптировались к темноте, я увидел на уровне ее груди выступающий округлый нарост, образующий угол в сорок пять градусов со спускающейся большой жилистой структурой, который был поражающе похож на фаллос.
— Все на месте, — указала она. — Изгиб, толщина, длина. Вены, мускулатура, головка, эрекция! Не слишком гладкий и не слишком морщинистый. Кажется, что не кора покрывает его, а живая плоть.
Она продолжала свое исследование более тщательно и даже любовно. И снова воскликнула:
— О, в нем даже есть небольшая щель на головке. Нет сомнения, он может возбуждаться и доходить до оргазма.
— Прекрасный отросток, — оценил я. — Хорошо сделанный!
— Ты не прав, — возмущенно сказала она. — Он был посажен здесь кем-то. Это часть дерева: орган, сформированный корнем, естественно выросший в такой форме. Никто его не делал.
Пораженный я покачал головой. Она шутливо добавила:
— Дотронься до него! Но будь осторожен! Видишь, как он поднимается? Возможно, он давно уже ждал этого. Ты не должен доводить его до апогея слишком быстро: это может повредить ему.
Такая возможность на самом деле меня совершенно не волновала. Впрочем, этот отросток был абсолютно безразличным к моему прикосновению. Лаура была права: это была не просто вырезанная и обработанная полка. Скорее, своего рода бутон или боковой побег. Контакт с ним давал жутковатое ощущение, что этот побег покрыт кожей: это был, вероятно, эпидерм.
Внезапно у меня возникла мысль, что эта одновременно знакомая и вызывающая недоумение мягкость говорит скорее о графитовой смазке, чем о какой-то масляной субстанции. Не произошел ли он из этой паутины, которая обвила нас везде, изолировав от земли и неба.
Я достал мой карманный фонарь и осветил растение-пенис, чья плоть немедленно покрылась матово-серебряным оттенком, что сделало его еще более красивым — более того, более беспокойным.
— Что с тобой случилось? — возмущенно спросила Лаура. — Не беспокой его! И, пожалуйста, не относись к нему, как к какому-то неодушевленному предмету, или к такому, кто не знает, что ты от него хочешь!
Был ли этот корешок обидчивый или нет, меня не касалось: с риском оскорбить чувства его почитательницы я постарался поцарапать его сперва ногтем, а затем лезвием ножа по серой поверхности. Но он не поддался, не дал себя резать, проткнуть или даже поцарапать. Мой ноготь и лезвие проскользнули над ним, будто он был сделан из бесконечно тонкого, упругого и эластичного материала, явно неизменяющегося и неразрушающегося, даже лучшего, чем пластик или сталь.
— Странно! — произнес я, выключив фонарик и отступив назад.
— Фантастично! — поправила меня Лаура.
Николас издал крик изумления:
— Вот еще один!
— Где?
— Там.
Второй лжефаллос был на семьдесят или восемьдесят сантиметров ниже первого и напоминал его, как брата: старший брат, скажем так.
— Он твоего размера, — польстила мне Лаура.
Я был тронут, что она, по крайней мере, сохранила хоть это воспоминание.
— Ты ничего не замечаешь? — спросила, она.
Я исследовал размер и проверил способность его подниматься. Он казался более возбужденным, чем первый, более упругим и напряженным. Он также был покрыт шелковистой субстанцией, объединяющей таким же непостижимым образом удивительную неразрушимость и видимость хрупкой нежности. Он казался теплее. Это было все.
Улыбка Лауры выражала потворство своим желаниям, которые сохраняются для чего-нибудь действительно исключительного. Как она объяснила:
— Они находятся как раз на нужном расстоянии друг от друга.
— Нужном для чего?
— Сейчас поймешь.
В мгновение ока она сняла брюки.
— Не собираешься же ты заниматься любовью с этим деревом? — встревожено спросил Николас.
— Да.
Она не сняла рубашку, скрывавшую ее ягодицы, а вскарабкалась на корень и широко расставила ноги как раз над нижним фаллосом. Она захватила его руками и начала ласкать его со всем искусством, нежностью и знанием мужчин. И все же, зачем эти предварительные ласки? Он не станет еще тверже. Или она, наоборот, хочет сделать его мягче? Или успокоить, утешить? Нет. Я понял, что она хочет довольно простой вещи дать ему наслаждение.