Лавина (сборник)
Шрифт:
— Потрудитесь оставить меня в покое.
Егоров сел в машину и уехал. Вероника осталась стоять перед больничным корпусом.
В окне второго этажа сидел мальчик в пижаме и походил на арестантика.
Зубаткин был похож на Кирибеевича из песни о купце Калашникове — та же обаятельная наглость, веселая ухмылка хозяина жизни. Он смотрел на Веронику с таким видом, будто это она сидела в его кабинете, а не он в ее. Зубаткин знал, что юридические законы на его стороне, а морально-нравственные категории — это что-то весьма неопределенное
— Здесь сказано: вы бежали за зайцем, — напомнила Вероника.
— Собака бежала, — уточнил Зубаткин. — Я же не эфиоп.
— При чем тут эфиоп?
— Эфиоп — лучший в мире бегун на дальние дистанции.
— А куда собака девалась? — спросила Вероника.
— Она отвлеклась на другую дичь. Собака очень глупая.
— Это ваша собака или Нечаева?
— Естественно, Нечаева. У меня не могло быть такой собаки.
— Вы согласны с тем, что написал Нечаев? Это так и происходило?
— Если отбросить оценки и писи-миси, то примерно так.
— Значит, вы хотели убить зайца, который не мог от вас убежать?
— Охота — это охота, а не писи-миси.
— Оставьте, пожалуйста, свой слог. Разговаривайте нормально.
— Пожалуйста, — весело пообещал Зубаткин. — Объясняю вам, филологам: охота — это охота. На охоту берут ружье. А из ружья целятся и стреляют.
— Охота — это охота, а не убийство. Здесь и охотники должны быть на равных.
— Вы хотите, чтобы у зайца было ружье?
— У вашего зайца не было ног. Вы не имели права в него целиться.
— Значит, целиться в зайца нельзя, а в человека можно?
— Не притворяйтесь, — предложила Вероника.
— Я не притворяюсь. Я действительно не понимаю: что вы от меня хотите?
— Я могу ответить честно?
— Ну конечно.
— Чтобы вы были другим. Или чтобы вас не было вообще.
— Я вам больше не нужен?
— Не нужен.
— А жаль…
Зубаткин поднялся и пошел из кабинета. Он был стройный, развернутый, как человек, занимающийся спортом. Перед тем как выйти — обернулся и посмотрел на Веронику, как бы раздумывая: прихватить ее с собой или нет. Решал он, а не она.
Зубаткин вышел из кабинета. Вероника некоторое время смотрела на дверь. Она мысленно продумывала статью, которую напишет — или не напишет. Обычно идея, решение проблемы приходило через несколько дней. Так всплывает однажды услышанная мелодия. А сейчас она как бы вспахивала верхний, на поверхности лежащий слой.
Зачем человек ходит на охоту? Чтобы вернуться к своим истокам, к тому времени, когда сам был древний, почти такой же, как эта природа. Лес, трава, небо и звери — это то, что было до нас, есть сейчас и будет после нас. Современный сегодняшний человек набит информацией, нагрузками, стрессами, но он вешает на плечо ружье и уходит к деревьям, к самоуглубленности, к тишине, чтобы ото всего отрешиться, очиститься, слиться с природой и услышать в себе древний охотничий инстинкт, выследить и подстрелить опасного или большого зверя: кабана или лося. В конце концов, можно подстрелить и зайца, когда ты с ним на равных. Когда у тебя ружье, а у него ноги и лес.
Зубаткин пошел
Вероника решила передвинуть свои мысли из мозга в подсознание. Не думать какое-то время. И решение, зерно статьи, вдруг вспыхнет само собой, как однажды услышанная мелодия.
Аня вошла в дом с истошным ревом. Ее глаза вытаращились от напряжения, лицо было мокрым от слез, она орала во всю силу, на которую была способна. Нюра шла следом, громко бранясь.
Вероника заметалась от одной к другой, чтобы понять, что произошло. А произошло следующее: Аня нашла возле помойки лошадиный (а может, собачий) зуб и хотела его пососать. А Нюра вырвала из рук находку и закинула в середину лужи. Аня побежала к луже, а Нюра догнала и нашлепала при большом скоплении детей. И все видели. Аня претерпела два вида ущерба: моральный и физический.
— Дуя! — кричала Аня. (Что означало «дура».) — А-а-а!
— А ты какая? — обижалась Нюра. — Всякую гадость в рот жрать.
— Дуя! Дуя!
— Слышала? — Нюра выкидывала палец, призывая Веронику в свидетели. — Обзывается, шалыга чертова. Не. Мне такой ребенок не нужон.
Нюра действительно обижалась, потому что у нее действительно никого в жизни, кроме Ани, не было. Но и Аня оказалась неблагодарная гадина, значит, нечего рассчитывать на душевное пристанище.
— Аня! Как тебе не стыдно! — Вероника кинулась успокаивать, обнимать дочь. — Хочешь, я подарю тебе пуговицу?
Аня не могла успокоиться сразу. Лоб у нее вспотел от крика и горя.
Вероника прижала ее к себе, маленькую и вздрагивающую, вспомнила больницу, а точнее, она ее не забывала ни на минуту, и подумала о тех испытаниях, а может быть, и пытках, которые ждут ее дочь. Как она могла свои сиюминутные эмоции поставить выше главной задачи?! Главная задача — здоровье Ани. Значит, надо было ехать с Егоровым и приучать его к себе. За три дня он мог к ней привыкнуть и считать знакомой. А знакомому человеку отказать труднее, чем незнакомому. Вместо этого она полезла со своей правдой, которая сейчас, издалека, казалась сомнительной. У каждого из стоящих внизу родителей болел свой единственный ребенок. Но у Егорова их сотни и тысячи. И ему действительно некогда каждому вытирать слезы. И почему надо скидывать на него свои эмоции? Наоборот, его нужно от них ограждать. Вероника — как нечаевская собака, которая неслась за зайцем, а по дороге отвлеклась на другую дичь и в результате подставила своего хозяина. Вероника подставила свою дочь. Она решила тут же исправить, выровнять просчет любой ценой. Даже ценой унижений.