Лавина
Шрифт:
– Не обязательно. Эту проблему они объясняют, утверждая, что общие особенности слишком глубоко погребены и потому не поддаются анализу.
– Ловко вывернулись.
– Они правы в том, что на определенном уровне язык должен происходить в человеческом мозгу. А поскольку человеческий мозг более или менее для всех одинаков…
– Железо одно и то же. Но не софт.
– Вы используете метафору, которую я не в состоянии понять.
Хиро проносится мимо огромного двухэтажного автобуса «айэстрим», который покачивается из стороны в сторону на дующем по долине штормовом ветре.
– Ну, франкоговорящий мозг вначале такой же, как англоговорящий. Пока они растут, они программируются разными программами – выучивают разные языки.
– Да. Следовательно, согласно
– Но эти глубинные структуры настолько глубоки, что распознать их мы не можем?
– Универсалисты помещают активные ноды лингвистической жизни – глубинные структуры – на такую глубину, что они не поддаются описанию и изучению. Или, используя аналогию Стейнера, «попытайся извлечь существо из моря, и оно разложится или чудовищно изменит форму».
– Ну вот, опять эта змея. Так какой теории придерживался Лагос? Релятивистов или универсалистов?
– Он, кажется, полагал, что между ними не существует большой разницы. В конечном итоге они обе ударяются в мистику. Лагос считал, что обе школы, по сути, различными путями пришли к одному и тому же.
– Но, на мой взгляд, тут есть ключевое различие, – возражает Хиро. – Универсалисты считают, что мы детерминированы нейронными связями в коре головного мозга. Релятивисты не верят, что у нас есть какие-либо ограничения.
– Лагос модифицировал строгое хомскианство, предположив, что изучение языка равносильно внесению кода в PROM, аналогия, какую я не в состоянии истолковать.
– Аналогия ясна. PROM – это программируемое одностороннее устройство памяти, – говорит Хиро. – Поступая с завода, эти чипы не имеют содержания. На них можно нанести информацию один, и только один раз, а потом ее заморозить: информация, программное обеспечение, теперь вмонтировано в чип и превращается в железо. После занесения кода в PROM код можно считать, но записать новый на него нельзя. Иными словами, Лагос пытался сказать, что мозг новорожденного не имеет глубинных структур, как и утверждают релятивисты, а по мере того как ребенок усваивает язык, соответственным образом развиваются и структуры самого мозга, язык «наносится» на железо и становится неотъемлемой частью глубинной структуры мозга, как утверждают универсалисты.
– Да. Такова была и его интерпретация.
– Ладно. Выходит, говоря об Энки как о реальном человеке с магическими способностями, Лагос подразумевал, что Энки каким-то образом понимал связь между языком и мозгом и знал, как ею манипулировать. Сходным образом хакер, зная секреты компьютерной системы, может написать код для ее контроля – цифровой нам-шуб.
– Лагос говорил, что Энки обладал способностью восходить во вселенную языка и видеть его перед своими глазами. Так же, как люди посещают Метавселенную. Это дало ему силу творить различные нам-шуб. А нам-шуб обладало способностью изменять функционирование тела и мозга.
– Так почему сегодня никто ничего подобного не делает? Почему нет никаких нам-шуб на английском?
– Как указывает Стейнер, не все языки одинаковы. Одним языкам метафора свойственна в большей мере, нежели другим. Иврит, арамейский, греческий и китайский более приспособлены для игры слов и достигли прочной связи с реальностью: «В Палестине был Квириат Сефер, „Город букв“, в Сирии имелся Библос, „Башня книг“. В противоположность им другие культуры представляются „безъязыкими“ или, по меньшей мере, как это было в случае Египта, не полностью сознающими творящую и трансформирующую силу языка». Лагос полагал, что шумерский был крайне мощным языком,
– Язык, подходящий для нейролингвистического программирования Энки.
– Так же как и каббалисты, ранние лингвисты верили в существование фиктивного языка, называемого «Райское наречие», язык Адама. Он позволял всем людям понимать друг друга, минуя взаимонепонимание. Это был Логос того мгновения, в которое Бог создал мир словом. На Райском наречии назвать предмет было равносильно тому, чтобы его сотворить. Цитируя снова Стейнера: «Наша речь стоит между пониманием и истиной, будто пыльное стекло или кривое зеркало. Райское наречие было сродни прозрачному стеклу, через которое лился свет абсолютного понимания. Тем самым Вавилон был вторым Падением». А Исаак Слепой, ранний каббалист, сказал, что (цитируя перевод Гершома Шолема): «Речь человеческая связана с речью божественной, и всякий язык, будь то небесный или человеческий, происходит из одного корня: Божественного Имени». Прикладные каббалисты носили титул «ба'ал шем», что означает «овладевший божественным именем».
– Машинный язык мира, – говорит Хиро.
– Это еще одна аналогия? – осведомляется Библиотекарь.
– Компьютеры оперируют машинным языком, – отвечает Хиро, – который записывается единицами и нулями, бинарным кодом. На самом низком уровне все компьютеры программируются чередой единиц и нулей. Программируя на машинном языке, ты контролируешь компьютер на уровне ствола мозга, самой основы его существования. Это – Райское наречие машин. Но работать на машинном языке очень тяжело, потому что через некоторое время начинаешь просто сходить с ума от возни на микроуровне. Поэтому для программистов был создан целый Вавилон компьютерных языков: ФОРТРАН, Бейсик, КОБОЛ, ЛИСП, Паскаль, ПРОЛОГ, ФОРТ. Ты обращаешься к компьютеру на этом языке, а программка под названием компилятор конвертирует команды в машинный язык. Но никогда нельзя с точностью сказать, что именно делает компьютер. Не всегда все выходит так, как ты задумал. Как пыльное стекло или кривое зеркало. По-настоящему продвинутый хакер рано или поздно начинает понимать внутреннее функционирование машины, видит сквозь язык, на котором работает, и угадывает тайное функционирование бинарного кода – становится вроде как «ба'ал шем».
– Лагос считал, что легенды о Райском наречии были приукрашенным рассказом об истинных событиях, – говорит Библиотекарь. – Эти легенды отразили ностальгию по тому времени, когда люди говорили на шумерском наречии, превосходившем все, что пришли ему на смену.
– Шумерский действительно так хорош?
– Нет, насколько могут судить сегодняшние лингвисты, – отвечает Библиотекарь. – Как я уже упоминал, он по большей части недоступен нашему пониманию. Лагос подозревал, что слова в то время функционировали иначе. Если родной язык воздействует на физическую структуру развивающегося мозга, то будет правильным сказать, что шумеры, говорившие на языке, радикально отличном от всех, существующих сегодня, имели мозг, фундаментально отличающийся от вашего. Лагос полагал, что по этой причине шумерский идеально подходил для создания и распространения вирусов. Что, однажды выпущенный в шумерский язык, вирус распространялся очень быстро, пока не поражал всех.
– Возможно, и Энки тоже это знал, – говорит Хиро. – Возможно, нам-шуб Энки – не такая уж плохая штука. Может, Вавилон – вообще самое лучшее, что когда-либо с нами случалось.
37
Мама И.В. работает в Федземле. Припарковав крохотную малолитражку на своем пронумерованном месте на стоянке, за которое федералы требуют с нее десять процентов жалованья (если ей это не нравится, она может ездить на такси или ходить пешком), она поднимается по пролетам ослепительно освещенной винтовой железобетонной лестницы, где большинство мест – хороших мест поближе к поверхности – зарезервировано для тех, кто лучше нее; впрочем, сейчас они пустуют. Мама И.В. всегда идет посередине парковки, между рядов машин, чтобы ребята из ИОГКО не сочли, будто она прячется, мешкает, крадется, притворяется больной или курит.