Лавина
Шрифт:
— На что? — не понял Месяцев. Потом понял. Жена все решила за него. И казалось так естественно: привинтить к роялю ножки, поставить на место и все забыть. Все забыть.
— Я не буду тебя упрекать, — пообещала Ирина. — В конце концов, порядочными бывают только импотенты. Я тоже виновата, я была слишком самоуверенна…
Месяцев вытер ладонью ее щеки.
— Ты не виновата, — сказал он. — Никто не виноват.
В кухню вошли такелажники.
— Нести? — спросил один.
— Несите, — разрешил
— Нет… — тихо не поверила Ирина.
Она метнулась в прихожую. Упала на рояль, как на гроб. Обхватила руками.
— Нет! Нет! — кричала она и перекатывала голову по лакированной поверхности.
Такелажники застыли, потрясенные. Из комнаты выбежала Лидия Георгиевна и стала отдирать Ирину от рояля. Она цеплялась, мотала головой.
Месяцев не выдержал и вышел. Стал в грузовой лифт. Через некоторое время мелкими шажками вдвинулись такелажники с телом рояля. Месяцев нажал кнопку первого этажа. Лифт поехал вниз. Крик вперемежку с воем плыл по всему дому. И становилось очевидно, что человек — тоже зверь.
Капли стучали о жестяной подоконник. С неба капала всякая сволочь. У кого это он читал? У Корнея Чуковского, вот у кого. Месяцев чувствовал себя одиноко, как труп на шумной тризне. А это у кого? Кажется, у Пушкина.
— Люля, — позвал он.
— А… — Она выплыла из полудремы.
— У тебя было много мужчин?
— Что?
— Я спрашиваю: у тебя было много мужчин до меня?
— Кажется, да. А что?
— Сколько?
— Я не считала.
— А ты посчитай.
— Сейчас?
— Да. Сейчас. Я тебе помогу: первый муж, второй муж, я… А еще?
Люля окончательно вынырнула из сна:
— Первый муж был не первый. И второй не второй.
— Значит, ты им изменяла?
— Кому?
— И первому и второму.
— Я не изменяла. Я искала. Тебя. И нашла.
— А теперь ты будешь изменять мне?
— Нет. Я хочу красивую семью. Все в одном месте.
— Что это значит?
— То, что раньше мне нравилось с одним спать, с другим разговаривать, с третьим тратить деньги. А с тобой — все в одном месте: спать, и разговаривать, и тратить деньги. Мне больше никто не нужен.
Месяцев поверил.
— Ты меня любишь? — спросил он.
— Люблю. Но нам будут мешать.
— Кто?
— Твой круг.
— Мой круг… — усмехнулся Месяцев. — Мой отец был алкаш, а мама уборщица в магазине. Ей давали еду. Жалели.
— А я администратор в гостинице. Было время, когда койка стоила три рубля, со мной десять.
— Не понял, — отозвался Месяцев.
— Надо было есть, одеваться, выглядеть. Что ж тут непонятного?
Месяцев долго молчал.
— Почему ты молчишь? — встревожилась Люля.
— Вспоминаю: «Ворами, блядями, авантюристами, но только
— Не помню, — задумчиво отозвалась Люля.
С неба продолжало сыпать. Но оттого, что где-то сыро и холодно, а у тебя в доме сухо и тепло…
Он обнял Люлю.
— Поиграй на мне, — сказала она. — Я так люблю твои руки…
Он стал нажимать на ее клавиши. Она звучала, как дорогой рояль.
А композитор кто? Любовь, страсть, тишина. И снежная крупа, которая сыпала, сыпала, сыпала с неба.
Врач Тимофеев был занят. Он так и сказал:
— Я занят. Подождите.
Месяцев ходил возле кабинета. Прошло десять минут. Когда ждешь, то десять минут — это долго. Совковые дела, совковые врачи. Для них люди — мусор. Кто бы ни был. Пришел — значит, зависишь. А зависишь — сиди и жди.
Прошло еще десять минут. Месяцев понял, что это неспроста. Алику не дают освобождение. Что-то сорвалось. И теперь Алика заберут в Армию. В горячую точку. И вернут в цинковом гробу.
Из кабинета вышла женщина в белом халате. Как-то не просто глянула на Месяцева, будто что-то знала.
— Войдите, — сухо пригласила она.
У Месяцева все остановилось внутри. Он уже не сомневался в плохом исходе. И деньги не помогут, хотя он готов был платить любые деньги.
Тимофеев сидел за столом в высоком колпаке, как булочник.
— Ваш сын не пригоден к службе в Армии, — сообщил он.
Месяцев молчал. Привыкал к счастливому повороту событий.
— Спасибо… — растерянно проговорил он. — Очень хорошо.
— Нет. Не хорошо. Ваш сын болен, и его надо лечить. И ставить на учет.
— Куда? — не понял Месяцев.
— В ПНД. Психо-неврологический диспансер. Такие больные стоят на учете.
— Зачем?
— Это нужно для общества. И для него самого. Если ваш сын совершит преступление, то его посадят не в тюрьму, а в больницу.
— Что вы такое говорите? — оторопел Месяцев.
— Военно-психиатрическая экспертиза определила диагноз: шизофрения, гебоидная симптоматика.
Месяцев ощутил: что-то надвигается. Беда грохочет колесами, как поезд вдалеке.
— Что это за симптоматика? — спросил он.
— Склонность к мерзким выходкам, пренебрежение любой моралью, крайний эгоцентризм, специфическое мировоззрение…
— Но таких людей сколько угодно, — резонно возразил Месяцев.
— Есть здоровые эгоцентристы, а есть больные. Ваш сын болен. У него разрушены связи с окружающим миром.
— А отчего это бывает?
— Шизофрения — наследственное заболевание. У вас по мужской линии были душевнобольные?
— Сумасшедших не было. А алкоголик был, — хмуро сказал Месяцев.
— Ну вот. Алкоголизм — тоже душевное заболевание.