Лавина
Шрифт:
Кто была эта девушка? Сначала я подумал, не профессиональная ли плакальщица, но потом меня осенила мысль, что она могла быть незаконной дочерью Хайнриха Бёмера, как моя жена была незаконной дочерью его отца.
Криста схватила меня за руку и увела прочь. Мы покидали кладбище, ни разу не оглянувшись на участников похорон. Солнце палило немилосердно, раскаляло мостовую и асфальт.
У выхода нам встретился человек, в котором я сразу же узнал того типа с площади, стриженного ежиком. Он прятался от солнца под зонтиком и все-таки весь обливался потом. Пот стекал по его лицу и капал
Я растерялся, испытывая невольное отвращение. Человек слегка подобострастно поклонился Кристе; она непонимающе посмотрела на его мокрое лицо.
— Я работаю в одном иллюстрированном издании, — представился он. — Мы с вами уже как-то раз виделись, господин Вольф, перед церковью. Не могли бы вы что-нибудь сказать по поводу смерти вашего, э-э, в некотором роде шурина? В газетах напечатаны только предположения, а ситуация довольно загадочна. Моя газета в высшей степени заинтересована в разъяснении этой истории. Разумеется, я имею в виду раскрытие этого преступления. Вы понимаете, что я хочу сказать. Вы ведь тоже работаете для газет, правда в качестве фотографа.
— Оставьте нас в покое, — сказал я.
Я оттолкнул его, и мы с Кристой пошли к моей машине, стоявшей в трехстах метрах на Гамбургерштрассе.
Стриженый не унимался. Он шел за нами и вдруг остановился рядом со мной, когда я открыл дверь машины и подождал, пока салон немного проветрится.
— Вы знаете эту девушку? — спросил он.
— Какую девушку?
— Маленькую, в черном брючном костюме. Она ушла, когда исполняли ларго.
— Я не заметил никакой девушки.
— Странно. Мне казалось, что вы просто глаз с нее не спускали. Да, можно же так ошибиться. Не сердитесь. Извините, пожалуйста.
Он вытер большим носовым платком пот с лица и затылка; потом отвернулся и засеменил обратно на кладбище.
Криста вопросительно взглянула на меня поверх крыши автомашины. Я только пожал плечами и постучал указательным пальцем себе по лбу: очевидно, мы имеем дело с сумасшедшим.
На обратном пути я рассказал Кристе о моей первой встрече с этим господином.
— Я не придал этому столь важного значения, поэтому ничего и не сказал, — попытался я оправдаться.
— Ты и в самом деле не заметил этой малышки? — спросила жена.
— Нет, — ответил я.
— Зато я заметила и подумала: чего этот тип от нее хочет? Кто знает, какой грязный листок он представляет. Откуда он знает нашу фамилию и откуда ему известно о моем родстве с Бёмером? Мне кажется, здесь что-то не чисто. И мне противны люди, которые так потеют. Этим они пытаются вызвать к себе сочувствие.
— Меня беспокоит, что он знает о твоих отношениях с Бёмерами.
— Наверное, хочет сочинить какую-нибудь непристойную историю. Почему бы и нет, это его ремесло.
— Нам скрывать нечего. Хороший журналист должен иногда быть и хорошей ищейкой — в интересах общественности.
— Тебе видней, — заключила жена.
Перед дверью дома нас ждал сосед с полным ведром слив.
— В этом году у нас их избыток, — сказал он.
— Очень любезно с вашей стороны, господин Бляйхер, — поблагодарила Криста. — Я верну вам ведро сегодня же вечером.
— Знаете,
— Да, к сожалению, господин Бляйхер, — ответил я.
— Родственник? Извините за нескромный вопрос.
— Нет, один знакомый, — поспешно вставила Криста.
— Уже в годах?
— Шестьдесят, — сказал я.
— Хороший возраст, господин Вольф, хороший возраст. Да, да, теперь уже не получить ему свою пенсию, жизнь несправедлива. Может быть, он всю жизнь вкалывал, а теперь его вдова будет как сыр в масле кататься. У моих родственников тоже был такой случай.
— Может быть, несправедлива не жизнь, а только законы, — заметил я.
— Раньше, знаете, после похорон устраивали шумные поминки, а теперь люди разбегаются, как куры перед грозой. Я всегда говорю, что у людей не осталось больше культуры. Ведь сегодня хоронили и того покойника с церковной колокольни. Я читал об этом в газете, броские объявления просто нельзя было не заметить. Наверное, был заслуженный человек. Ну да я всегда говорю: если имеешь много денег, легко быть заслуженным.
Я взял у Кристы ведро и пошел в дом.
На кухне она сказала:
— Я уже думала, что он никогда не кончит болтать.
— За полное ведро слив можно потерпеть и такое.
— Ты вынешь из слив косточки, а я законсервирую. Бляйхер позаботился о том, чтобы мы сегодня не скучали.
В восемь вечера зазвонил телефон. Это был Саша. Он заявил, что зайдет на следующий день.
— Надеюсь, ты что-нибудь унаследуешь, — сказал я Кристе.
— Упаси бог, я тоже об этом думала. Это было бы ужасно, — ответила она.
Саша застал нас на террасе. Таким мы его еще не видели: нервный, руки дергаются, взгляд блуждающий. Когда он подносил ко рту чашку, пальцы его дрожали, как у пьяницы, много раз он проливал кофе на блюдце. Он ел пирожное, не спуская глаз с колокольни. Даже когда Саша обращался к нам или отвечал на вопросы, в лицо он не смотрел.
— Телеграмму мы получили в Касабланке, — сказал он. — Ларс и я подумали, конечно, о естественной смерти, инфаркт или что-то подобное. Мы тут же приобрели билеты на самолет до Мадрида, а оттуда прямо до Франкфурта. Если есть деньги, то сложностей не бывает. — Дальше он рассказывал более спокойно, хотя и с паузами между фраз. — Знаете, господин Вольф, мой отец сказал как-то, еще до того, как у нас в доме в первый раз выбили оконные стекла: «Настанут трудные, скверные времена. Тогда мы покинем наш прекрасный дом и нам придется переехать в город, в самую обычную квартиру. Там мы будем по крайней мере чувствовать себя в безопасности, потому что здесь, за городом, на отшибе, мы не будем в безопасности, больше уже не будем. Накопившаяся ярость безработных разрядится в актах насилия. Я даже могу понять их ярость, ведь тех, кто внизу, всегда только увольняют, в то время как главные боссы отделываются мелкими уступками». Да, моему отцу приходили иногда в голову странные мысли… Господин Вольф, не сходите ли вы со мной как-нибудь в церковь? Может быть, проводите меня?