Лавка
Шрифт:
На рождество того года, о котором я все еще продолжаю рассказывать, покупателям говорят так: «Нет, фрау Михаукен, ящиками служить не могу, они нужны нашему Эзау, он хочет выпиливать!»
Вот почему в тот вечер, когда сестра и бабусенька-полторусенька поджидают возвращения матери с дедушкой, я не примыкаю третьим участником к группе любопытных. Я не таращусь в пересыпанную снегом зимнюю тьму, я не вострю уши, как на охоте, чтобы раньше других услышать, как позвякивает постромками наш мерин. Я знай себе пилю — вжик, вжик, вжик! Моя пилка шустро вгрызается в ящик из-под маргарина, не уклоняясь от начерченных линий и стремясь уничтожить их как бы собственноручно. (Да, да, мы говорим в таких случаях собственноручно—
Я выпиливаю письменный прибор для своего отца. Разве ему приходится так уж много писать в пекарне и на поле? Нет, чего нет, того нет, но мне ведь было сказано, что я должен что-то подарить отцу. Это принято в кругах, близких к Фобаху.А мать получит от меня доску для ключей. Ей, правда, такая доска без надобности, но что прикажете делать, когда образцы, присланные вместе с лобзиком год назад, требуют, чтобы я выпилил письменный прибор для красных и синих чернил, хорошенькую дощечку для ключей, а еще подставку в форме липового листка — для завтрака.
Чтобы мне не пришлось вторично возвращаться к тому периоду своей жизни, когда я занимался выпиливанием, лучше уж сразу поведать, как складывалась дальнейшая судьба предметов, изготовленных из ящичной древесины (выражаясь современным стилем). Одного из учеников на стекольном заводе я попросил раздобыть чернильницы для отцовского прибора, и частично испытал творческое удовлетворение, когда обнаружил, что чернильницы как раз входят в дырки, выпиленные мною. Я покрыл прибор мебельной морилкой и залил в чернильницы красные и синие чернила. Отец был растроган и решил опробовать новый прибор. Красные чернила пришлись ему по вкусу, и он заявил, что отныне будет писать только красными чернилами. Моя мать усомнилась, а точно ли красные чернила и есть тот живительный сок, который побуждает писать даже людей, не охочих до этого занятия. И она оказалась права. За год чернила высохли, а на следующее рождество мать взяла прибор и переставила в кукольный домик моей сестры как отхожее место на две персоны.
Да и материной дощечке для ключей довелось играть в жизни другую роль, нежели та, которая была ей уготована. Судьба предметов, созданных человеком, неотличима порой от судьбы самого человека. Творец всего сущего производит человека на свет и загоняет в пограничные регионы своего творения, ибо ему желательно, чтобы он (не творец, а человек) сам малость подзанялся творческой деятельностью, на любительском уровне, так сказать, и вот человек, оснащенный этим внутренним призванием,с трогательной наивностью вступает в так называемую действительную жизнь, не ведая, что там уже полно людей, которым позарез нужно его волеизъявление, и что властолюбцы ждут не дождутся, когда его можно будет отловить и употребить для собственных нужд.
То, что я, будучи творцом, произвел на свет в качестве доски для ключей, было использовано моей матерью для собственных нужд как вешалка, на которой она развешивала свои накладные косы и пелеринку, чтобы причесываться. По будням на этой доске висела ее воскресная коса, а в воскресенье — уже изрядно облезшая будничная коса, известная также под названием фальшивый Вильгельм.
Подставке для завтрака в большей мере удалось осуществить свое жизненное призвание. Чему были свои причины. Все без исключения фабриканты, даже помешанные на барыше главы концернов, так и норовят производить на сторонних наблюдателей, названием своей фирмы, к примеру, впечатление семейственное и патриархальное. Вдобавок они обзаводятся гербами и фирменными знаками. «Благовонное жидкое мыло фирмы Ануналетай». Монополия на
Для своей сестры Маргариты я выпилил дощечку таким образом, что на ней остались только слова Золото Марга.Сестра сумела высоко оценить мою выдумку. Да, я был смекалистый паренек, а главное, был наделен даром удивляться на себя самого, и можно только поблагодарить этот мир за то, что мое удивление, когда я достаточно подрос, уступило место умеренному скепсису.
Рождественские товары, привезенные матерью и дедушкой из гродской экспедиции, криком кричат, требуя покупателей. Моя мать слышит эти крики и две ночи сидит с карандашом, надписывая цены на этих фиговинах,как их презрительно называет отец. Цены всех товаров она держит в голове, всех до единого, но жандарм приказал разметитьтовары, а приказ есть приказ.
Так надвигается третья ночь, которую мать проводит без сна, в бурной деятельности; она занимает под свои нужды большую хлебную полку, украшает ее съедобными игрушками и оформляет витрину на рождественский лад. Нам, детям, строжайше запрещено подсматривать за ее рождественскими хлопотами даже и в замочную скважину. Мы повинуемся. Я до сих пор терпеть не могу подсматривать в замочную скважину, и, когда разные деятели этого от меня требуют, я просто-напросто отворачиваюсь.
Три ночи подряд мать плетет рождественские сети, но вместо поплавков украшает их елочными шарами и обвешивает мишурой и золотым дождем. Наутро после третьей ночи нам дозволено перед школой полюбоваться рождественскими украшениями, что представляется мне весьма справедливым. Неужто каким-то чужим детям быть первыми и высмотреть все как есть у нас из-под носа?
В ходе дня набирает силу неотвратимый рождественский скандал между родителями:
— Пять крепостей, и при них ни одного солдата? Ты каким местом думала? — спрашивает отец. Как ветеран славной пятьдесят второй,он решительно возражает, чтобы крепости продавались без солдат.
— Это сказочные замки! — упорствует мать. — Не видишь, что ли, розы вдоль ограде?
— Это ты не видишь флаг на башни.
Мать пугается и несколько секунд хранит молчание. Отец тем временем охаивает кукольные домики без кукольной мебели.
— Домик себе любой шахтер и сам выпилит. — Вот обстановку, маленькие там шкафчики или ночные посудины мать должна была закупить.
— Домики выпиливать? — переспрашивает мать. — А я им ни единой планочки не дам.
— Давай уж сразу выкладывай, что ты еще напридумаешь, — говорит отец.
Слово за слово, упрек за упреком, пока отец не хватает одну из крепостей и не швыряет ее об изразцовую стену. Сперва одну крепость, потом таким же манером другую, как было в тот раз, когда отец не мог найти свою мисочку для бритья.
В результате — очередная смерть матери.
И поскольку время приближается к рождеству, а в дело замешана лавка, мать и после воскресенья какое-то время настроена непримиримо. Ей надо принимать меры предосторожности: если она помирится с отцом до вручения рождественских даров, у них еще останется время для второго скандала в ту самую минуту, когда отец увидит и узнает, сколько денег она ухнула на подарки.
Мы, дети, все время ходим по дому втянув голову в плечи, косимся на мать и читаем у нее на лице: «Мы еще посмотрим, чья возьмет!» Видим мы также, как целый день на лице у отца под рыжеватой щетиной перекатываются желваки, что предвещает новые приступы бешенства. Или, может быть, отец перетирает зубами упреки и проклятия, чтобы избежать очередной стычки?