Лавка
Шрифт:
Визит протекал не совсем так, как желали родители.
— На мой нюх, у ней прелым сеном пахнет, — говорит отец.
— А на мой, так чесноком, — говорит мать и высовывает язык: — Погляди, он еще не распух?
Наша семья пускает корни, наша семья медленно врастает в босдомскую почву. К осени во всей усадьбе не остается ни одного уголка, где я не побывал бы, откуда не мечтал бы сбежать, куда не мечтал бы вернуться снова.
В мучном закроме меня обступают запахи ржаной муки, отрубей, льняной дробленки. Они увлекают меня за собой и внушают
Дневной свет просачивается в темноту сеновала. Черные мясные мухи ползут из трещин в балках и бьются, словно сбежавшие из церкви звуки органа, об изразцы. Наша кошка Туснельда приходит, ловит их, съедает и, стало быть, поддерживает свою жизнь с помощью того, что днем раньше я называл мясными мухами. Я смутно догадываюсь, что только ход времени мешает мне сразу же увидеть тех мух, которые возникнут из нашей кошки.
Кругом сплошные чудеса. Я делюсь своими наблюдениями с Германом Витлингом, но, не успев договорить, уже жалею об этом. «Эка невидаль, да кто ж не знает, что кошки жрут мух», — говорит он.
Я пытаюсь поговорить с матерью.
— Время нет, время нет, — говорит она и: — Лавка, лавка.
В Босдоме у каждого года есть своя весна и свое лето, своя осень, своя зима и свои промежуточные времена — ранняя весна и конец лета, поздняя осень и начало зимы, ну и, конечно, рождество, пасха и троица, масленица и престол, дни рождений и праздники ферейнов. В своем маленьком театре я не могу вывести их всех на сцену и помяну только те, которые наиболее ярко запечатлелись в моей памяти.
Зимние сумерки, я сижу в выемке для ног перед устьем хлебной печи и сочиняю сказки для собственного удовольствия. Пять каменных ступеней ведут из выемки в пекарню, а из пекарни, если подняться еще на три ступеньки, в старую пекарню и наконец, одолев еще две, — в кухню либо в лавку. Лавка словно сидит на троне. Королева она, что ли? Или дракон? Для разъездных торговцев лавка все равно как цветущая липа, и они набрасываются на нее, будто пчелы или тля.
Торговый люд скорей других приходит в себя после войны и голода. А инвалид войны Барташ и горняк Хандрик вообще в себя не приходят. Барташ потерял правую кисть и кусок предплечья, и ничего у него так и не выросло. Там, где у него раньше была кисть, приспособили железный крючок. Барташ учится вязать веники, но при всем старании больше трех березовых веников в день ему не осилить.
А у горняка Хандрика в животе сидит лягушка.
— Заглотнул-то я ее, — рассказывает Хандрик, — когда она еще головастиком была, во Фландрии, это приключилось, когда мы воду прям из лужи пили.
Теперь лягушка садит у Хандрика на дне желудка и перехватывает самые лакомые кусочки.
— Вот почему мне ничего впрок
Бедный Хандрик! Очень скоро выяснилось, что на дне его желудка притаилась не лягушка, а рак.
Разъездных торговцев мы называем коротко: разъездные. Тот, что развозит сладости, бренчит дешевыми леденцами — соблазнительными кусками кристаллического сахара, который высосала свекла из плодородной магдебургской долины. Куски принято хранить в стеклянных банках, банка стоит прижавшись к банке, как пестрый постамент, и дожидается встречи с глазами детей. А плитки шоколада, будто декоративные изразцы, светятся за стеклянной дверцей шкафа. На шоколадных обертках вытиснены коровы, и у каждой вымя с шахтерский мешок величиной. А рядом с плитками, притаившись за кулисами из ярко намалеванных роз, ждут своего часа шоколадные конфеты, надеясь соблазнить шахтерских и крестьянских жен.
Как правило, разъездные торговцы предпочитают иметь дело с моей матерью, только тот, что торгует сладостями, это ж надо, именно сладостями, по вполне уважительной причине ведет все дела с моим отцом.
Торговца этого звать Вагнер, он бывший фельдфебель пятьдесят второго полка, что перед войной был расквартирован в Котбусе. К этой особой расе пятьдесят вторых принадлежал и мой отец, который, несмотря на шесть лет службы, так и остался рядовым. Зато теперь не он бежит марш-марш к своему старому фельдфебелю, а фельдфебель приходит к нему и обращается с ним как с человеком, почти как с равным.
— Да, мы ветераны пятьдесят второго, мы были настоящие парни, правда, Генрих?
Отец потрясен: фельдфебель называет его по имени!
Вагнер носит рыжеватые усики, усы а ля кайзер в уменьшенном варианте, концы их рогаликами подкручены кверху. А под усами — рот что твой пулемет, каким и положено быть фельдфебельскому рту. Приходя к нам, фельдфебель небрежно приветствует мою мать и сразу спрашивает:
— А Генрих где? Он, часом, не заболел?
Потом он идет в пекарню, а если надо, то и в поле, лишь бы получить заказ.
К каждому церковному празднику Вагнер присылает нам поздравительную открытку. Я до сих пор помню синий цвет его фирменной печати: Макс Вагнер, торговый агент, Котбус, Швальбенвег, 2, а все его поздравления неизменно кончаются заверением «Всегда готовый к услугам».
— Твой драгоценный Шнайдер от Бинневиза может утереться, — поддразнивает отец.
Как-то раз фирма Вагнера поставляет нам слипшиеся леденцы.
Тут протестует мать:
— Вот тебе твой распрекрасный Вагнер!
Но Вагнер осуществляет обмен негодного товара. Он и на действительной, если кому из его ребят каска была не по размеру, заставлял каптенармуса выдать взамен другую. «Помнишь, Генрих? Мы ветераны пятьдесят второго, не кто-нибудь, вот так-то».
Торговец продуктами питания гарантирует набитые под завязку мешки риса и сахарного песка, бруски сала и маргарина, гарцский сыр, селедку и рольмопсы, а торговец хозяйственными товарами отвечает за бесперебойную доставку всяких средств для стирки, крема для обуви, мухоловок и песка для чистки посуды.