Лавка
Шрифт:
От Бубнерки монтеры требуют кофе и пирожных. В Босдоме совершается гастрономическая революция. Требуемый кофе Бубнерка разливает из старого семейного кофейника, но вот как быть с пирожными? Неужто покупать их у нас, у конкурентов? Да ни в жисть! Еженедельно, в день получки, Бубнерка собственноручно выпекает бабку из сеяной мукии, меся тесто, бранится: «А все из-за этих окаянных матёров».
И нашим простым дуракоммонтеры тоже не удовлетворяются. Им подавай подкидного,и они своим дураком совращают всех шахтеров и крестьян победнее.
Учитель
Можно ли утверждать, будто Румпош знает, что такое культура? Если монтеры не желают пить свое пиво из кружек с ручками, а требуют, чтобы Бубнерка завела бокалы без ручки, имеет это какое-нибудь отношение к культуре или не имеет?
И наконец, монтеры вводят у нас еще одно новшество: изнасилование. Насиловать? Как это? Если человека кормить насильно и поить насильно, значит ли это насиловать голод и жажду? Франце Будеритч, личность ответственная за мое сексуальное просвещение, тоже смутно представляет себе, что это такое: это чего-то делают с девками, говорит он.
Люди толкуют: на фольварке монтеры изнасиловали двух школьниц. Люди называют имена этих школьниц. Но я их здесь не приведу. Они обе еще живы, и едва ли им будет приятно напоминание об их бурной молодости. К тому же они могли вообще позабыть этот случай и, упуская из виду мою слоновью память, уличат меня во лжи.
Учитель Румпош, он же окружной голова, поначалу отвращает слух свой от пересудов. Он живет в полном ладу с монтерами, он с ними пьет, играет в карты, перенимает у них хитрые карточные уловки, а также опрокидон.У нас до сих пор говорили: «Он может цельную бутылку в один присест выдуть». А монтеры это называют опрокидон,что очень нравится Румпошу, так как звучит благородно и по-ученому.
Наконец мужебаба Паулина идет походом на Румпоша. Пастор свалялся с Зегебокшей, а учитель покрывает паскудство.
Румпош не может долее уклоняться, но подвергает допросу не монтеров, а девочек, о которых шла речь. И допрашивает он их в нашем присутствии. От девочек исходит таинственный дух порочности. А Румпош знай себе задает вопрос за вопросом. Выясняется вот что: девочки сговорились поздним вечером встретиться с монтерами у трактира под окнам.Монтеры собирались с ними ходить.А время шло и шло, и тогда девочки постучали в окно, и монтеры вышли и отправились с ними гулять.
— Ну а потом, а потом? — оживляется Румпош.
— А потом мы им позволили нас поцеловать.
Румпош, еще оживленнее:
— А потом, а потом?
Одной из девочек, которую зовут Эрна, явно все надоело, и она прямо говорит:
— А потом они навалились на нас…
Из группы девочек доносятся глубокие вздохи, и мы, мальчики, прибавляем к ним свои, столь же глубокие.
На другой день приходит жандарм и забирает обоих монтеров. Судебное разбирательство происходит при закрытых дверях, но нам это сполагоря, мы и так все знаем.
Монтеров осуждают, их называют теперь преступниками против нравственности, они переходят в другую категорию людей.
Нет, с господином Шнайдером, который прикрепляет к нашим стенам жестяные трубки и делает подводку к осветительным точкам, нам повезло куда больше. О таком человеке, как господин Шнайдер,
Отец испытывает укол ревности:
— Иди ты со своим господином монтером!
— Господин Шнайдер приносит пользу всей семье и всему дому, — не сдается мать. — Он берет остатки гипса из своего резинового ведерка и замазывает трещины в стенах, теперь у нас стены и потолки ровные и красивые.
— И все сплошь в пятнах, — критикует отец.
Моя мать принимает слегка оскорбленный вид. Для самооправдания она говорит бабусеньке-полторусеньке, что отец ревнует ее без всякой причины и что если даже она и питает слабость к господину Шнайдеру, то это чисто плантоническаялюбовь, которая не ущемляет ничьих интересов.
Моя мать много раз испытывала плантоническуюлюбовь, которая не ущемляла ничьих интересов; может, это была вовсе и не любовь, а поэзия, не нашедшая себе применения в лавке.
Я вспоминаю труппу артистов: она прибывает к нам в село без цыганских кибиток, без цирковых фургонов, она нанимает возчиков, чтобы те везли их сундуки из села в село. Наконец-то не театр марионеток для детей, а настоящий театр для взрослых, как в Гродке! Неслыханный расцвет культурной жизни! Босдомцы считают своим долгом побывать на представлении, особенно сливки общества, как-то: члены скат-клуба, жена портного, жена учителя и моя мать, жена булочника, каждая, естественно, с мужем. Даже прижимистая жена обер-штейгера и сам обер-штейгер наряжаются для выхода в театр. Нет только баронессы и ее мужа. Люди говорят, что барон не может посетить театральное действо в Босдоме по причине слабого здоровья. Ему невмоготу, ежели кто курит.
Два раза в неделю господин барон совершает верховую прогулку. Он скачет по лесам и по фазаньему питомнику, чтобы получить предписанное врачом количество настоянного на хвое воздуха. Выезжая из чахлого леска на нашем конце села, он не преминет остановить коня у дверей лавки. Заходить в лавку он считает вредным для здоровья. Он так и остается в седле, он вынимает из стремени правую ногу и нажимает дверную ручку, дверь распахивается и приводит в движение колокольчик. Звон дает понять, что в лавке никого нет, но за дверью сидит на лошади барон. Сквозь раздвинутые гардины мать видит перед дверьми лошадь и нижнюю часть барона. Она уже знает, что к чему, и спешит на выход с двумя сигаретами и коробкой спичек.
Барон чуть наклоняется с седла и берет сигареты у нее из рук. Одну сигарету он сует в рот, другую прячет в левый нагрудный карман своего сюртука для верховой езды. Он наклоняется еще ниже, чтобы мать зажгла ему сигарету, делает первую глубокую затяжку и выпускает дым из ноздрей двумя раздельными струями; двухструйный дым, вырывающийся из баронского носа, напоминает струи пара, которые с легкой руки карикатуристов вырываются обычно из ноздрей у свирепых быков.
Но барон не свирепый, он астматичный. Он, по словам матери, живет в ином мире. Но в каком именно, она сказать не умеет. На вкус моей матери, барон — неподходящая кандидатура для плантоническойлюбви, хотя он и требует каждый раз, чтобы она постояла рядом с ним, пока он курит. При этом он потчует ее одними и теми же речами: