Лёд

Макбейн Эд

* * *

Снова пошел снег. Огромные пушистые хлопья лениво кружились в воздухе. Арти Браун сидел за рулем. Рядом с ним на переднем сиденье неприметного автомобиля устроился Берт Клинг. Эйлин Берк сидела сзади. Она еще находилась в комнате детективов, когда пришло сообщение об убийстве. И она попросила Клинга подвезти ее до метро, по дороге к месту преступления. Клинг только поворчал немного. Клинг – очаровашка, подумала Эйлин.

Браун был крупным мужчиной, а в толстом зимнем пальто он казался еще огромнее. Пальто было серым с воротником из искусственного черного меха. На нем были черные кожаные перчатки, в тон воротника. Браун был, как теперь принято говорить, «черным».

Но он знал, что цвет его лица был ни в тон воротника, ни в тон перчаток. Всегда, когда он глядел на себя в зеркало, он видел перед собой кого-то с шоколадной кожей. Но он не считал себя «шоколадом». Он также больше не думал о себе как о негре. Если черный считает себя негром, значит, он унижает себя. Слово «негр» стало бранным – одному Богу известно, как и когда это произошло. Отец Брауна называл себя «густоцветом», что звучало весьма натянуто даже в ту пору, когда черные имели обыкновение называть себя неграми. (Браун заметил, что в журнале «Эбонит» слово Черныйпишется с большой буквы. Он часто думал: почему?) Он признался себе, что по-прежнему считает себя цветным. Он искренне надеялся, что в этом нет ничего плохого. Теперь негр уже не знает, кемсчитать себя.

Браун был того рода черным, при виде которого белые переходили на другую сторону улицы. Если вы были белым и видели, что по той же стороне улицы вам навстречу идет Браун, вы автоматически решали, что он даст вам в морду, чиркнет бритвой по щеке или сделает с вами еще что-нибудь ужасное. Отчасти вы делали такое предположение, потому что рост Брауна был шесть футов четыре дюйма, а вес – двести двадцать фунтов. Отчасти (в основном) ваше предположение следовало из того факта, что Браун был черным или цветным – называйте как угодно – в любом случае он не был белым. Белый человек не стал бы переходить на другую сторону при встрече с Брауном, если бы тот был также белым. К сожалению, у Брауна не было возможности провести подобный эксперимент. Итак, когда Браун спокойно шагал по улице, погруженный в собственные мысли, белые переходили на другую сторону. Иногда даже белые полицейскиепереходили на другую сторону. Никому не хотелось иметь неприятности от кого-то, похожего на Брауна. Даже черныепорой переходили на другую сторону, когда видели Брауна, – только потому, что он казался огромным чудовищем.

Браун знал, что на самом деле он очень красив.

Когда Браун смотрел в зеркало, он видел очень красивого человека с шоколадного цвета кожей и внимательными карими глазами. Браун нравился самому себе – и весьма. Браун был в ладу с собой. Браун был рад, что он полицейский. Он знал, почему на самом деле белые переходят на другую сторону при встрече с ним: они думают, что все черные – воры или убийцы. Он часто сожалел о том, что стал детективом: он больше не носил голубую полицейскую форму, которая вступала в противоречие с его коричневой кожей. Черные особенно любили забирать представителей собственной расы. Он очень любил, когда какой-нибудь черный пижон говорил: «Эй, браток, отпусти на свободу».

Эдакий пижон был для Брауна таким же братом, как, скажем, гиппопотам. В мире Брауна были плохие парни и хорошие парни, а цвет кожи ничего не менял. Браун был одним из хороших парней. Все, кто нарушал закон, были плохими парнями. Этой ночью кто-то из плохих парней оставил окровавленный труп на полу в гараже под домом на шоссе Сильверман-роуд. Клинг принял донесение, Браун был его партнером, и вот они, двое хороших парней, ехали среди кружащихся хлопьев снега, и с ними была хорошая девушка на заднем сиденье... Он вспомнил, что обещал высадить ее у метро.

– Станция на углу Калвер и Четвертой годится? – спросил он.

– Годится,

Арти, – ответила Эйлин.

Клинг съежился в своем пальто и глядел в окно на летящий снег. Автомобильная печка дребезжала: барахлил вентилятор. Это была самая неладная машина в отделе. Браун подумал, что ему всегда не везет. Каждый раз, когда приходила его очередь брать машину, он получал эту.Наверное, самая ужасная машина во всем городе.Тарахтела, как дешевая проститутка: вероятно, прогорел глушитель, и всегда пахло выхлопными газами, отчего пассажиры, наверное, травилисьпо дороге к месту преступления.

– Уиллис говорит, ты задержала того типа, который стягивал с женщин трусы, верно? – сказал Браун.

– Да, – улыбнулась Эйлин.

– Очень правильно, – кивнул Браун. – В такой холод женщинам просто необходимоносить трусы. – Он расхохотался. Эйлин тоже стала смеяться. Клинг молча глядел в окно.

– Не боишься ехать в метро в такое позднее время? – спросил Браун.

– Все будет в порядке, – ответила Эйлин.

Он подкатил машину к бордюру.

– Ты уверена?

– Абсолютно. Спокойной ночи, Арти, – сказала она и открыла дверь. – Спокойной ночи, Берт:

– Спокойной ночи, – сказал Браун. – Береги себя.

Клинг ничего не сказал. Эйлин пожала плечами и закрыла за собой дверцу. Браун смотрел, как она спускалась по ступенькам в метро. Он отъехал от тротуара, когда ее голова исчезла из поля зрения.

– Какой адрес, напомни, – сказал он Клингу.

– Шоссе Сильверман-роуд, тысяча сто четырнадцать.

– Это поблизости от Овала?

– Западнее на пару кварталов.

У тротуара стояло несколько патрульных машин, когда подъехал Браун. Их проблесковые фонари мигали то красным, то синим светом сквозь падающий снег. Клинг и Браун вышли из машины, коротко переговорили с патрульным, который остался на тротуаре приглядывать за обеими машинами (угоны полицейских машин не считались небывалым явлением в городе), и затем спустились по пандусу в подземный гараж. Гараж был освещен лампами дневного света. Трое патрульных стояли около человека, который лежал на цементном полу в восьми футах от лифта. Дверца лифта была красной. Из раны в голове вытекала кровь в тон дверцы лифта.

– Детектив Браун, – представился Браун. – А это мой напарник – детектив Клинг.

– Хорошо, – сказал один из патрульных и кивнул.

– Какая машина приехала на место преступления первой?

– Мы, – сказал другой патрульный. – Наша машина.

– Здесь еще кто-нибудь был, когда вы приехали?

– Никого.

– Никого? – спросил Клинг. – А кто звонил? Кто нашел тело?

– Не знаю, сэр, – сказал патрульный. – Нам передали по радио «десять-десять» расследовать выстрелы. Мы даже не знали, где искать. Нам просто дали адрес. Мы спросили охранника в вестибюле, звонил ли он «911», чтобы доложить о вооруженном человеке? Он ответил, что не звонил. Тогда мы поглядели вокруг, в здании, на заднем дворе и уже хотели передать по радио обратно «девять-девяносто»... Но тут Бенни и говорит: давайте, ребята, проверим гараж под домом. Там уже был Чарли Кар...

– Мы проверяли сигнал тревоги на Эйнсли, – сказал другой патрульный.

– Так что мы все трое пришли сюда одновременно, – сказал первый патрульный.

– И вот он лежит, – сказал третий патрульный, кивая в сторону трупа на полу.

– А отдел тяжких преступлений уже известили? – спросил Клинг.

– Полагаю, да, – сказал первый патрульный.

– Что значит – полагаю?

–Я передал это дежурному сержанту. В мои обязанности не входит информировать отдел тяжких преступлений.