Лед
Шрифт:
Внимательно слежу за тем, как растет _ощущение_. Это не глаза и не уши, - это нечто новое, чего я не знал раньше. Я начинаю осязать на расстоянии, независимо от препятствий, и уже сейчас способен различить примятую слоем снега траву, камни, остекленевших в спекшемся пироге земли букашек. Я не понимаю дум своих соседей и потому стараюсь поменьше беспокоить их. С проснувшимся любопытством я занимаюсь исследованием земных толщ и не отвлекаюсь на постороннее. Никогда не догадывался, что подобное занятие может оказаться столь увлекательным. Все свои находки я тщательно сортирую, после чего стараюсь воссоздать их нехитрую предысторию. Иногда получается весьма занятно, но чаще всего до того грустно, что о придуманном хочется поскорее забыть.
_Ощущение_
Все чаще навещают мысли о духах, привидениях и прочей мистической чепухе. Впрочем, чепухой я это уже не называю. Возможно, потому, что надеюсь на сокровенное.
Вот она человеческая суть! Пятиться до последнего, отрицая все и вся, и лишь когда притиснет к двери, за которой преисподняя, - устремляться в метафизику, с готовностью забывая о логике атеизма, о пылающих кострах консервативной истории. За свое сокровенное мы бьемся любой ценой. И если не спасает материализм, впадаем в религию, в мистику, во что угодно. Допустить существование смерти - труднее, нежели поверить в самый сказочный вымысел. Именно по этой причине мы частенько прозреваем, только оказываясь на смертном одре. Нечто подобное произошло и со мной. Я перестал быть скептиком и давным-давно уже не атеист. Меня можно брать голыми руками. Я готов к приятию самых безумных реалий. Лишь бы они только были!
Все чаще меня с непреодолимой силой тянет наверх, под открытое небо, но я боюсь поддаться соблазну. Боюсь не самого соблазна, а того, что все обернется обманом и ничего не выйдет. Слишком уж заманчиво убедить себя в том, что придет час и невесомым облаком я выскользну из-под земли, чтобы снова, пусть на короткий промежуток времени, очутиться в прежнем родном окружении. Я буду лишен зрения, но я смогу чувствовать! Какая, в сущности, разница - как глядеть на мир. Главное - не покидать его.
Может быть, я раб и вся моя тоска - всего-навсего тоска по тюрьме, из которой я вырвался, но даже если это и так, то что же с этим делать? Я любил тот свой мир. Ругал последними словами и все равно любил. В этой самой любви я сейчас и признаюсь.
* * *
Это походило на ожог! Боль, о которой я стал уже забывать. Почти физическая. Шок и желание вскрикнуть.
Человек подошел к могиле и торопливо положил что-то на камни. Цветы? Ну да! Конечно!.. Еще теплые, с трепетным ароматом жизни. А рядом он. Или она?.. Господи! Здесь, у могилы дышало живое существо, а я даже не мог его окликнуть и поприветствовать.
Застигнутый врасплох, я ошеломленно следил за происходящим, и весь мой покой погибал, рушился, пожираемый жарким пламенем. Расплавленная волна протопила землю, обратив ее в пар, в бурлящий хаос. После холода, мерзлых деревьев и мертвецов - это казалось страшным.
Родной, близкий человек, посланец из дорогого мне мира. Как мог я забыть о них! Как мог позволить себе успокоиться! Остановив бег мыслей, я впитывал огненные потоки, покрываясь болезненными волдырями. И слушал, как там, в стучащем надо мной сердце я снова метался на мокрых простынях, горел температурой и бредил. Я был живым в этом сердце! И, ветвясь, прорывалось вширь мое _ощущение_. С треском потянулись зыбкие нити, извиваясь и лопаясь, стремясь к обжигающему теплу. Человек уходил. Уже уходил!.. Я не успевал за ним, и снег таял у оградки, исходил паром от моих усилий. С беззвучным стоном я втянул стебельки цветов в раздавшуюся почву и выпростал из них корешки. Я знал: теперь им не погибнуть. Жар, зародившийся в земле, обогреет цветы, будет вовремя поить растопленным снегом.
Последние сантиметры. Хрустнули ребра преград, и раскручивающимся серпантином чувственные волны взвились на волю. Туда! Вслед за уходящей _жизнью_!..
Я _двигался_! И не ожившим зомби,
* * *
Все переменилось. Абсолютно все!..
Могилы я больше не ощущаю. Разве что донесется иной раз отдаленный вздох проседающих сосновых досок, а я давно уже здесь, наверху, и солнце, приклеенное к пасмурному зениту, пощипывает меня острыми лучиками. Оно ведет себя не совсем обычно - медленно с натугой мерцает - чаще всего вяло, но порой неожиданно ярко. Мне оно представляется чьим-то сердцем. Может быть, даже моим. Кто-то, шутя, подбросил его ввысь, а оно вдруг раздумало падать.
Небо... Мягкое, выстеленное дымчатой ватой или солнечно-голубое. Моя нынешняя акватория. А обнявшая гроб земля - давно позади. Возможно, это вторая ступень - и далеко не последняя. Всякий взлет - это труд. Без него можно навеки остаться в земле. Но мое освобождение состоялось. Выбираясь на волю, я успел мельком впитать в себя образ скромного жестяного памятника. Свежевыкрашенный, с маленькой, порозовевшей не то от мороза, не то от волнения звездочкой.
Памятник.. То, к чему испытываешь робость, и что так напоминает своих выстроившихся справа и слева коллег, различающихся разве что фотографиями и короткими надписями. Каменные, железные, статные и невзрачные. Больше, конечно, статных. Втайне люди всегда, вероятно, завидовали Рамзесам и Хеопсам. А может быть, памятник в самом деле символизирует долг. То, что недодано и недоплачено при жизни. Долг, потерявший адресата и потому ставший бессмыслицей. Но разве кого испугаешь отсутствием смысла? Безумная отвага - термин давно ставший расхожим.
Каждый день теперь, а вернее, каждую ночь я мучительно умираю. Не единожды и не дважды - во снах близких, до которых удалось наконец дотянуться. Это всего лишь сны, но в них мне приходится задыхаться и синеть, корчиться от боли и падать. И всякий раз надо мной склоняются чьи-то глаза, по каплям источающие сострадание. Тяжелая, отвратительная работа - растравливать души близких. Но это только ночью. А днем, разбитый и опустошенный, я парю в воздухе, на сумасшедшей высоте, тупо наблюдая мерцающее светило. Подо мной дымные городские улицы, сверкающие изморозью парки, люди облаченные в шубы, с облачками пара над меховыми шапками. Улетев от кладбища, я почти прозрел. Я могу видеть, хотя не ощущаю своего зрения и все еще не знаю, стоит ли быть поводырем бестелесного мозга, соглядатаем без голоса.
К вечеру я прихожу в себя и, хворостиной сгоняю болтливые мысли в единое стадо, пробую анализировать и рассуждать, все более постигая бессилие своего интеллекта.
К чему все это? Зачем?.. Моя вторая бесплотная жизнь, не мучимая ни жаждой, ни голодом... Порой мне чудится, что я близок к ответу - и даже если ответа не существует, я вот-вот выдумаю его. Ведь так и случается со всеми людскими вопросами. Абстракциям всегда предпочитается верная или неверная конкретика. А сочинить ее, подогнать под существующие нормы - не столь уж и сложно. Главное, чтобы она отвечала пожеланиям большинства. Таким образом творится политика, наука, философия, - и разве не здорово, что у нас всегда есть шанс отыскать корень и первопричину всего сущего! И плацебо - тоже лекарство! Вот и я продолжаю размышлять, не теряя надежды разгадать однажды самого себя или придумать на сей счет правдоподобную версию. В сущности, это перевал, на склонах которого еще надо как следует попотеть. Версий хватает, и ничто не мешает мне терпеливо перебирать их.