Лёд
Шрифт:
Экос: 48 лет, маленькая, стройная, блондинка, голубые глаза, лицо внимательное, умное.
В просторной ванной комнате был полумрак. Только три толстые голубые свечи горели по краям ванны.
– Здравствуй, Мохо, – произнесла маленькая женщина. – Я Экос. Твоя сестра.
– Здравствуй. Мохо, – улыбалась полная. – Я Ар, сестра твоя.
Боренбойм вытер влагу с лица. Огляделся. Задержал взгляд на свече:
– А я Боренбойм Борис Борисович. Моя единственная сестра, Анна Борисовна
– Теперь у тебя будет много сестер и братьев, – произнесла Экос.
– Сомневаюсь. – Боренбойм потрогал обширный синяк на груди. – Мама уже на том свете. Отец лежит после инсульта. И вероятность, что он осчастливит меня братом или сестрой, практически равна нулю.
– Родная кровь не единственная форма братства.
– Конечно. Есть еще братство по несчастью, – кивнул Боренбойм. – Когда живьем в братскую могилу кладут.
– Есть сердечное братство, – тихо произнесла Ар.
– Это когда один другому сердечный клапан продает? А себе искусственный ставит? Слышал про такое. Неплохой бизнес.
– Мохо, твой цинизм скучен. – Экос взяла его левую руку. Ар – правую.
– А я вообще скучный человек. Поэтому и живу один. А цинизм – это единственное, что меня спасает. Вернее – спасало. До второго марта.
– Почему только до второго марта? – Экос гладила под водой его запястье.
– Потому что второго марта я принял ошибочное решение. Я решил ездить только с водителем, а охранника не брать. Временно отдать его Рите Солоухиной. Которой? Нужен водитель. Потому что? Она ошпарила руку. Когда? Делала фондю. Сыром расплавленным, сыром…
– Ты жалеешь, что помог ей? – Ар гладила его другую руку.
– Я жалею, что на время изменил своему цинизму.
– Тебе стало ее жалко?.
– Не то чтобы… просто мне нравятся ее ноги. И как она работает.
– Мохо, но это довольно циничный аргумент.
– Нет. Если бы он был по-настоящему циничным, я бы не оказался лохом. Лохом. Которого взяли голыми руками.
– Разве они были не в перчатках? – подняла тонкие брови Экос. Они с Ар засмеялись.
– Да, – серьезно пожевал губами Боренбойм, – эти суки были в перчатках. Кстати, девочки, а где мои очки?
– Ты ложишься в ванну в очках?
– Иногда.
– Они же потеют.
– Это мне не мешает.
– Видеть?
– Думать. Где они?
– Сзади.
Он обернулся. Рядом с его головой на мраморном подиуме лежали очки и часы. Часы показывали 23. 55.
Он надел очки. Стал надевать часы.
В приоткрытую дверь вошла голая девочка: 12 лет, угловатое худое тело, безволосый лобок, русые короткие волосы, большие голубые глаза, спокойное и доброе лицо.
Она угловато перекинула ногу через
– Здравствуй, Мохо.
Боренбойм сумрачно глянул на нее.
– Я Ип.
Боренбойм собрался сказать что-то, но заметил большой белый шрам на груди девочки. Он посмотрел на свой синяк.
– Можно я положу тебе руку на грудь? – спросила девочка.
Боренбойм перевел взгляд на ее шрам, потом посмотрел на женщин. В центре груди у каждой тоже были шрамы.
– Вас что… тоже? – поправил он очки.
Женщины кивнули, не переставая улыбаться.
– Меня били в грудь ледяным молотом шестнадцать раз. – Ар приподнялась на коленях. – Смотри.
Он увидел заросшие рубцы на ее груди.
– Я трижды теряла сознание. Пока мое сердце не заговорило и не назвало мое истинное имя: Ар. После этого меня отнесли в купальню, обмыли, наложили повязку на раны. И потом один из братьев прижался к моей груди своей грудью. И его сердце заговорило с моим сердцем. И я плакала. Первый раз в жизни я плакала от счастья.
– А меня били семь раз, – заговорила Экос. – Вот… видишь… один большой шрам и два небольших шрамика. А я тогда просто обливалась кровью. Меня взяли на даче. Привязали к дубу. И били ледяным молотом. А сердце молчало. Оно не хотело говорить. Не хотело просыпаться. Оно хотело спать до самой смерти. Чтобы сонным сгнить в гробу, как у миллиардов людей… У меня тонкая кожа. Лед прорвал ее сразу. И крови было много. Молот был весь в крови. И когда сердце заговорило и назвало мое настоящее имя – Экос, меня поцеловал стучащий. В губы. Это был мой первый братский поцелуй.
– Поцеловал?
– Да.
– Стучащий?
– Стучащий.
– То есть – стукач? – нервно усмехнулся Боренбойм, глядя в большие глаза девочки.
– Называй так, если тебе удобно, – спокойно ответила Экос.
– Твой цинизм – это броня. Единственная защита от искренности. Которая тебя всегда пугала, – гладила его руку Ар.
– Как только она рухнет, ты станешь не просто счастливым. Ты поймешь, что такое настоящая свобода, – добавила Экос.
Девочка по-прежнему стояла на коленях. По-детски вопросительно смотрела на Боренбойма.
– М-да… наверно… – Он с трудом оторвал взгляд от глаз девочки. – А вот меня стукач не поцеловал. А жаль.
Решительно поправил очки. И неожиданно резко встал. Вода плеснула на женщин.
– Вот что, девочки мои. Подводный массаж мне сейчас не в кайф. Значит, расслабляться мы не будем. Времени у меня нет. Зовите ваших быков. Пусть скажут на правильном русском: сколько, где и когда.
– Здесь нет никаких быков. – Экос вытерла ладонью лицо.
– Тут только мы и служанка, – улыбалась Ар.