Лёд
Шрифт:
— Он ни с кем не разговаривает, — с обидой буркнула я раньше, чем успела остановиться.
Элеммир поднял голову и с удивлением посмотрел на меня. Я скорее отвела глаза, чтобы не выдать собственной грызущей тоски.
Виновны в ней были не трудности пути и не задержка с переправой. Куда больше меня мучило внезапное и долгое отчуждение Ниэллина.
Он как будто замкнулся в себе после того злополучного поединка — не злился и не жаловался, но общался с нами только по необходимости. А меня так просто избегал.
В первое время его беспокоила раненая рука. Я видела, как
Через три круга звезд рана зажила, но общительнее и веселее Ниэллин не стал. Он почти не смотрел мне в глаза, не садился рядом за едой и даже спать укладывался всегда последним, чтобы лечь подальше от меня, с краю. В пути, если мы вдруг оказывались поблизости, он помогал мне, когда в том была нужда. Но и тогда подавал мне руку не глядя. Я отнимала свою сразу же, как только могла — не нужно мне его одолжений!
Иногда я спиной чувствовала его взгляд. Но, оборачиваясь, не успевала понять выражение его глаз, так быстро он опускал их.
С другими он тоже держался ровно и спокойно. Это спокойствие сильно отличалось от его обычного живого обращения, и ясно было, что с ним неладно. Мы думали сначала, что он подавлен наказанием за поединок. Однако и возвращение меча не обрадовало его — с мрачным видом он приторочил оружие к своей сумке. Арквенэн и Алассарэ пытались его разговорить — тщетно. Он упрямо твердил, что здоров духом не менее, чем телом, в помощи не нуждается и потому говорить тут не о чем. Они обратились к Лальмиону, но тот отсоветовал лезть к Ниэллину в душу — мол, в запертые двери ломиться нет нужды, надо подождать, пока откроются. Кажется, он не принимал происходящее с сыном всерьез.
Арквенэн обиделась и с тех пор только глаза закатывала при виде каменного лица Ниэллина. Алассарэ же как-то раз на привале решительно отвел его в сторону и втолковывал что-то долго и с жаром. Слов я не слышала, но видела, что Ниэллин отмалчивается, глядя в землю. Только раз он, подняв голову, ответил Алассарэ так, что тот, похоже, утратил дар речи. К костру оба вернулись раскрасневшимися и сердитыми. Я даже немного обрадовалась: значит, Ниэллин еще способен на какие-то чувства, кроме холодного безразличия!
Это безразличие чем дальше, тем больше вгоняло меня в тоску. Лучше настоящая ссора, чем такое вот отчуждение! Мне хотелось иногда подойти к нему и поговорить начистоту, но я не решалась. Наш последний разговор по душам закончился моими рыданиями и его злостью… которая теперь, очевидно, перешла в отвращение. Его-то он и прячет за своей вежливой ровностью. А раз я неприятна ему, зачем навязываться?
Как только я думала так, на глаза наворачивались слезы. Я поспешно моргала, сгоняя их, и тут же сама начинала злиться — да кто он такой, чтобы мне расстраиваться из-за его неприязни?! Не буду!
Если кто-то обращался ко мне в такой момент, мне с трудом удавалось сохранить видимость спокойствия. Я старалась лишний раз не вступать в разговоры ни с кем, даже с Тиндалом. Его не обманывало мое притворство, а объясняться с
Потом я догадалась, что проще не прятаться от вопросов, а объяснять свое расстройство усталостью от невзгод и тягот пути. Это казалось правдой, и друзья не доискивались других причин. Зато пришлось отбиваться от предложений облегчить мне поклажу. Сумку удалось отстоять, а лук и стрелы у меня без спросу забрал Ниэллин. Ну правильно! Кому, как не ему напоминать о моей бесполезности: он не только лекарь, но и охотник хоть куда, а я за все время похода всего-то подстрелила пару птиц…
На следующий день пришлось признать, что Ниэллин облегчил мне ношу очень кстати: переход выдался на редкость утомительный. Мы вступили в обширную заболоченную низину и бесконечно долго брели, шлепая по воде и проваливаясь в жидкую грязь. Невозможно было даже остановиться, чтобы передохнуть. Когда мы наконец снова выбрались на небольшую возвышенность, все так измучились, что тут же расселись на валунах и кочках.
Не снимая заплечной сумки, я опустилась на большой камень. Кто-то уселся со мною спина к спине. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы узнать Ниэллина. Наверное, он тоже устал и не заметил, с кем рядом оказался… Вставать и уходить от него было глупо. И я осталась сидеть, опершись о его спину, а вернее, упершись своей сумкой в его.
Алассарэ пристроился тут же, но не сел, а поставил ногу на край камня между нами и принялся перешнуровывать сапог, громогласно сетуя:
— Это были лучшие мои сапоги! Я так надеялся щегольнуть ими в Серединных землях! А теперь на них без слез не взглянешь. Я забыл, какого они цвета… Вот-вот запросят каши, даром, что кашей-то я кормлю их досыта!
Мне тоже не помешало бы разуться, вылить воду из башмаков и счистить с них грязь. Но шевелиться было лень. Зачем, если в следующем болоте они опять испачкаются и промокнут?
Между тем Алассарэ долго возился с одним сапогом, потом, все так же причитая, принялся за второй. Наконец Ниэллин оборвал его жалобы.
— Оставь, Алассарэ, — тусклым голосом сказал он. — Подумаешь, сапоги прохудились. Не было бы большего горя.
— Ха! Так худые сапоги в походе и есть горе! — возразил Алассарэ, но послушно убрал ногу и отошел от нашего камня.
Мы отдыхали, пока не начали зябнуть на сыром ветру. Пора было идти дальше.
Я дернулась встать — и не смогла. Что-то держало меня за заплечную сумку. Дернулась еще — бесполезно! Она за что-то зацепилась.
Я принялась выпутываться из тугих лямок и только высвободила одну руку, как Ниэллин вскочил, вскричав с досадой:
— Алассарэ! Твои штучки!
Наши сумки оказались связаны! Вскочив, Ниэллин невольно дернул мою — та слетела с плеча, едва не вывихнув мне руку. От боли потемнело в глазах. Охнув, я повалилась на камень.
— Тинвэ!.. Тинвэ, что с тобой? Что я наделал!..
Ниэллин, сбросив поклажу, кинулся ко мне. Приподнял, заглянул в глаза…
Совсем близко я увидела его лицо, доброе и встревоженное. Живое — совсем как раньше!