Лёд
Шрифт:
Мы ободрились еще больше, когда вернулись охотники, волоча за собой огромную тушу морского зверя. Вокруг них собрался едва ли не весь лагерь.
Охотники, радостные и возбужденные, наперебой рассказывали, как нашли лежбище зверей на нашем «берегу» полыньи, как осторожно подкрались к ним. Как звери, заметив-таки чужаков, ринулись в воду… Охотники бросили копья в крупного самца — тот свалился в полынью и утонул бы, кабы не привязанные к древкам прочные веревки. За них-то и удалось удержать, а потом вытянуть добычу.
Спасибо девам, что не пожалели своих кос!
Под
Что за благодарность воздали нам! И нас, и охотников превозносили на все лады, будто мы совершили невесть какие подвиги. Кажется, одолей мы льды, приведи народ к безопасной тверди, мы и то не стяжали бы большей славы!
Мне самой очень хотелось поделиться с друзьями и братом новостью о добыче. Правда, боязно было до их возвращения проговориться об остриженных волосах…
Все же, не удержавшись, я послала краткую весть Тиндаллу и Ниэллину. Брата я не дозвалась; в ответе же Ниэллина за теплой вспышкой радости я уловила усталость и беспокойство.
«Нашли переправу?» — спросила я.
«Ищем», — был ответ, и тут же осанвэ разорвалось.
Должно быть, разведчики ушли далеко… Где же конец у этой полыньи?
Скорей бы они возвращались, даже если не найдут путь. Им ведь тоже надо наесться досыта и отдохнуть. Раз тут есть пища, можно задержаться на несколько кругов звезд.
Может, за это время полынья замерзнет?
Пока я размышляла об этом, охотники успели разделать тушу: сняли шкуру, срезали жир и мясо. Куча получилась внушительная, но, когда ее разделили на всех, каждому досталось по небольшому, с пол-ладони, кусочку мяса и такому же шматку сала. Разобрали даже костяк, даже внутренности: ребра зверя пойдут на починку волокуш, кости помельче — на похлебку, потроха — на наживку для ловли рыбы…
В этот вечер в каждой хижине горел огонь и булькал в котелках мясной отвар. Зря говорили, что морской зверь противен на вкус. Жесткое, отдающее рыбой мясо было вкуснее и сытнее, чем любое из яств на пирах у Владыки Манвэ!
Мы с Арквенэн снова позволили себе жечь лампу дольше обычного, подкладывая в плошку кусочки свежего сала. Как же приятно было сидеть в тепле и при свете! Но расточать тепло и свет впустую непростительно, и мы решили заняться тонкой работой. Арквенэн затеяла пересматривать и чинить наши сумки, плащи и одеяла. Я же взялась за дело, задуманное накануне, когда мы плели веревки.
Я решила сделать подарок Ниэллину. Его ожерелье я носила не снимая. Он все время опекал и поддерживал меня, не говоря уж о том, что попросту не дал замерзнуть насмерть. Конечно, он заслужил ответный дар! Мне хотелось порадовать его… или, на худой конец, задобрить — если ему очень уж не понравятся перемены в моей наружности.
Еще на берегу я, перешивая в штаны одну из юбок, спорола с нее бисер и сохранила его, сама не зная зачем. А вчера, когда пришла мысль о подарке, отложила для него прядку волос. На хорошее ожерелье, пожалуй, не хватит, а на плетеный браслет —
После возни с рыбой на морозе и ветру руки у меня опухли, и поначалу волоски и бусины выскальзывали из неловких пальцев. Глянув на мои мучения, Арквенэн хмыкнула и вручила мне тонкую иглу для вышивания. И ничего не спросила.
Я была благодарна ей и за помощь, и за молчание: мне непросто было бы объяснить, кому и зачем плету этот браслет…
С иглой работа шла легко. Но, чем дальше продвигалась она, тем большие меня охватывали сомнения.
Примет ли мой дар тот, кому он предназначен? Повторит ли вопрос, на который я в первый раз не знала ответа? А если повторит — что я отвечу теперь?
Опять мне лезет в голову всякая чушь! Стоит ли думать об этом во льдах, где не угадаешь, что случится при следующем шаге, на следующий круг звезд. Не угадаешь, кто достигнет надежной тверди, а кто сгинет среди льдов, канет в пучине моря… Нельзя в таком походе думать о клятвах и обещаниях!
Но, вопреки рассудку, сердце мое билось чаще, к щекам приливала кровь. Хоть бы мне достало решимости вручить свой дар! Хоть бы Ниэллин принял его без лишних вопросов!
Хоть бы моя безделушка принесла ему удачу!
Арквенэн уже давно спала, а я все скручивала волоски и нанизывала бисер, стараясь закончить работу до того, как прогорит лампа. Жира в ней оставалось на самом донышке, огонек чадил и мигал, и тесьму на концах я заплетала почти вслепую. У меня получился узкий, узорчатый, как ящерка, браслет, который можно обвязать вокруг запястья. Дома, в Тирионе, такими браслетами в знак дружбы обменивались дети, не овладевшие еще искусством златокования или ткачества. Не стыдно ли взрослой деве жаловать такой подарок своему избраннику? Но ведь здесь негде взять камни для настоящего украшения…
Наверное, неуместные эти мысли пришли ко мне от усталости, ведь я и прошлую ночь не спала толком.
Едва догорела лампа, я уснула и во сне до утра бродила по ледовым полям, разыскивая алмазы среди тысяч и тысяч льдинок. Прозрачные кристаллы сверкали под небесным сиянием, манили… но, едва я подбирала их, раскалывались в руках, раня холодными острыми гранями.
Утром обнаружилось, что я едва могу шевелить пальцами — они распухли, и в них болела, кажется, каждая косточка. Арквенэн, громко сокрушаясь о моей неосторожности, повела меня в лекарский шатер. Ей самой повезло больше — после вчерашней рыбалки руки у нее всего лишь покраснели и шелушились.
Осмотрев нас, Лальмион хмыкнул:
— Натрудили руки, потом обморозили, потом опять натрудили… Девочки мои, даже в благих трудах надо бы знать меру!
Я промолчала. Не Лальмиону упрекать нас! Он сам носа не кажет из лекарского шатра, своими руками врачует каждого пострадавшего, стараясь излечивать раны от мороза как можно скорее. Судя по его худобе, такое рвение идет ему не на пользу!
Вот и сейчас он смазал нам с Арквенэн руки целебной мазью, а мне еще легонько размял пальцы и кисти. От его рук исходило мягкое, проникающее внутрь тепло. Боль сразу же прошла, опухлость спала, пальцы стали сгибаться почти как раньше.