Лёд
Шрифт:
Арквенэн первая переборола оцепенение — достала куртку, которую мы шили для Алассарэ, протянула часть шитья мне. Я с трудом разогнула пальцы, чтобы взять иглу, и поначалу ковыряла ею вяло и неохотно. Однако кропотливая, сосредоточенная работа постепенно увлекла меня и вклинилась между мною и черным горем, не заглушив, но отодвинув его.
Алассарэ, который время от времени вздыхал и ворочался под своей шкурой, вдруг со стоном свернулся в клубок. Тогда Ниэллин сел, подвинулся ближе к раненому, откинул шкуру… Алассарэ попытался
— Не дури. Лучше бы сразу позвал, как плохо стало.
— Отстань… — прокряхтел Алассарэ. — Само пройдет…
Ниэллин молча повернул его на спину и привычным движением положил руки ему на живот, на едва поджившие багровые рубцы.
Торопливо собрав грязную посуду, я вылезла наружу. Алассарэ нужно побыть без лишних глаз. И невыносимо видеть, как Ниэллин замыкается в своем горе, отгораживается им, будто стеной!
Как разбить эту стену, не причиняя ему новой боли?
Я не знала.
Едва я начала тереть котелок снегом, сухим и сыпучим, как песок, из шатра выбралась Арквенэн, тоже с котелком в руках. Она принялась старательно набивать в него снег, но то и дело поглядывала на меня и вскоре заявила:
— Тинвэ! Прекрати угрызаться. Ни в чем ты не виновата.
— Я не угрызаюсь.
— А то я не вижу, — фыркнула Арквенэн. — И остальные не лучше — глаза прячут, как после Альквалондэ. Будто своими руками Лальмиона жизни лишили!
Она замолчала — наверное, ждала от меня возражений и спора. Но я не отвечала. Спорить было не о чем.
Тогда Арквенэн с жаром заговорила снова:
— А я вот что скажу — никто не виноват! Или, вернее, все виноваты, кто в этот поход пошел. Лальмион с нами наравне. Он ведь сам решал, где быть и что делать. С нами остаться сам решил. И ушел… тоже сам. Я его понимаю, — добавила она. — Не хотела бы я без ног здесь остаться. Лучше уж сразу умереть!
В сердцах она так тряхнула котелком, что половина снега из него рассыпалась. Досадливо поморщившись, Арквенэн принялась заново набивать его.
Я вздохнула. Подруге нельзя было отказать в здравомыслии. Но в ее словах было мало утешения даже для меня. Что уж говорить о Ниэллине…
Когда мы, замерзшие и заснеженные, вернулись в шатер, Алассарэ мирно спал. Ниэллин снова ничком лежал на своем месте, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Не понять было, забылся он во сне или в горе. Тиндал перевязывал узлы на истертых ремнях постромок. А Айканаро причесывался. Вернее, морщась и шипя сквозь зубы, драл гребнем клочья волос.
Золотистые волосы его вились сильнее, чем у Артанис, и дома, в Тирионе, лежали по плечам красивой пышной гривой. Здесь же непослушные кудри превратились в обузу, как раньше наши косы: все время норовили растрепаться и запутаться. Видно, Айканаро не брался за них уже несколько кругов, и локоны свалялись под капюшоном в неопрятные колтуны. Гребень увязал в них намертво.
Смотреть на это не было никаких сил. Я отобрала у него гребень и, зажав в кулаке пучок волос, принялась постепенно расчесывать их, начиная с концов. Прядь за прядью я распутывала безобразные колтуны, а расчесав все, заплела волосы в короткую тугую косицу и крепко связала кожаным шнурком.
— Благодарю, Тинвиэль, — с чувством сказал Айканаро. — Ты меня просто спасла. Без тебя пропала бы моя голова!
Он приобнял меня и по-братски чмокнул в щеку. Послышался сдавленный вздох, я обернулась — и поймала взгляд Ниэллина!
Тот с диким изумлением таращился на нас. А потом, разом помрачнев, вскочил и ринулся вон из шатра.
— Что это с ним? — удивился Тиндал.
Арквенэн хмыкнула:
— Ну спасибо, Айканаро. Обоим удружил.
— Ты о чем? — озадаченно спросил Айканаро. Тут же на лице его проступило понимание, и он пробормотал: — Может, оно и неплохо. Пусть лучше злится, чем бревном лежит.
А я ничего не понимала, кроме одного: надо вернуть Ниэллина! Он не в себе от горя, мало ли что ему в голову взбредет?! И я торопливо выбралась наружу.
По счастью, Ниэллин убежал недалеко. Он на коленях стоял в сугробе рядом с волокушами, ухватившись за полузасыпанное копье, понуро свесив непокрытую голову. Снег белел в его темных, растрепавшихся от ветра волосах.
— Ниэллин! Что ты делаешь? Ты замерзнешь!
— Уйди, — буркнул он, не оборачиваясь. — Иди обратно. К Айканаро.
Тут только я поняла, в чем дело. Он ревнует! И к кому? К Айканаро, который мне как брат. Нашел время и повод!
От жгучей обиды у меня чуть не брызнули слезы.
— И уйду! — выпалила я. — Раз я не нужна тебе, так и скажи!
Ниэллин вздрогнул, но только ниже опустил голову. А я сразу пожалела о своих словах. Его нельзя оставить одного, что бы он ни выдумал в своем умопомрачении!
Подойдя, я отряхнула ему волосы, покрыла голову капюшоном и попросила:
— Вставай. Пойдем в тепло. Нельзя так сидеть.
Он выпустил копье, но не встал, а, обхватив меня руками, прижал к себе и, как ребенок, уткнулся лицом в мою куртку.
— Тинвэ… — голос его звучал приглушенно и невнятно. — Ты правда меня любишь?
— А ты сомневаешься?
Не выпуская меня, он помотал головой, но вслух пробормотал:
— Вдруг ты ошиблась… не поняла… так я тебя не держу.
Впору было снова обидеться!
— Глупости! В чем я могла ошибиться?
— Во мне, — пояснил Ниэллин глухо. — Ты плохо меня знаешь.
На это и сказать было нечего. Мы были знакомы с отрочества. Еще в прежней жизни не раз делили и забавы, и серьезный труд, ссорились и мирились. Вместе преодолели бесчисленные тяготы похода. Обменялись помолвочными дарами… Чего я не знаю о Ниэллине?