Лед
Шрифт:
— Я знаю, о чем ты подумал, — сказал Сен-Сир, поймав его взгляд. — Могу тебя уверить, девочка повесилась сама, в этом нет ни малейших сомнений. Эксперт дал однозначное заключение. Да ты с ним знаком, это Дельмас, он свое дело знает. В ящике стола девочки потом нашли ее рисунок: гумно, стул и веревка с точно выверенной длиной между балкой и узлом, чтобы ноги наверняка не коснулись пола.
На последней фразе голос следователя сорвался. Сервас увидел, что он вот-вот расплачется.
— От этого действительно можно было получить разрыв сердца. Такая чудная девочка! Когда пять недель спустя, седьмого июня, покончил с собой семнадцатилетний мальчик, все поначалу решили, что это жуткое совпадение.
Сервас почувствовал, как его охватывает холод.
— Этот мальчик тоже повесился, как и те двое. На старом заброшенном гумне, посреди пшеничного поля. Я помню каждую деталь: летний вечер, спелые хлеба, бесконечный закат, жар, идущий от камней даже в десять вечера, мухи и тело в глубине гумна. Мне тогда стало плохо, и меня увезли в больницу. Потом я снова приступил к расследованию. Говорю тебе, у меня никогда не было такого тяжелого дела. Настоящий крестный путь: горе семей, полное непонимание происходящего, страх, что все снова повторится…
— Вы выяснили, почему они это сделали? Нашли какое-нибудь объяснение?
Старый следователь посмотрел на него полным недоумения взглядом. Наверное, тогда, в 1993-м, у него были такие же глаза.
— Ни малейшего. Никто не мог понять, что это им взбрело в голову. Дети не оставили ни записки, ни другого объяснения. Все были просто потрясены. По утрам люди просыпались в страхе, что придет известие об очередной смерти. Никто так и не понял, почему все это произошло. Родители, имевшие детей-подростков, жили в постоянном страхе. Весь город был в ужасе. Детей сопровождали повсюду и запрещали им выходить из домов. Этот кошмар продолжался дольше года. Семь смертей. Семь! А потом, в один прекрасный день, все прекратилось.
— Невероятная история! — воскликнул Сервас.
— Не такая уж невероятная. Я потом слышал, что нечто подобное происходило и в других странах: в Уэльсе, в Квебеке, в Японии. Среди подростков случались договоры о самоубийствах. А сегодня и того хуже. Они общаются через Интернет и шлют друг другу такие послания: «Моя жизнь потеряла смысл, ищу партнера для самоубийства». Я не преувеличиваю. В случае самоубийства в Уэльсе в Сети было найдено множество соболезнований и стихотворений, а также посланий типа «Я скоро последую за тобой». Кто мог подумать, что такое станет возможно?
— Я полагаю, мы живем в мире, где отныне возможно все, — ответил Сервас. — В первую очередь самое худшее.
У него перед глазами возникла картина: по пшеничному полю тяжело бредет мальчик с веревкой в руках, в спину ему светит закатное солнце. Вокруг поют птицы, кипит жизнь, а у него в голове уже тьма.
Следователь внимательно и мрачно посмотрел на гостя и заявил:
— Да, я тоже так считаю. Все эти подростки не оставили объяснений своему поступку, но у нас есть доказательства того, что они подбадривали друг друга перед тем, как перейти к делу.
— Как это?
— У некоторых из них жандармы нашли письма. По всей видимости, корреспонденция
— А письма?
— Да, я их просматривал. Ты и в самом деле думаешь, что эта история имеет отношение к смерти аптекаря и коня Ломбара?
— Гримма повесили… — осторожно начал Сервас.
— Коня тоже, в известном смысле.
Сервас ощутил во всем теле знакомые мурашки, признак того, что близится к завершению важный этап дела. Но куда он ведет? Сен-Сир поднялся, вышел из комнаты и вернулся с тяжелой коробкой, до краев набитой картонными папками и бумагами.
— Тут все. Письма, копии досье, экспертизы… Только будь добр, не открывай ее здесь.
Сервас кивнул, глядя на коробку, и спросил:
— А были у подростков еще точки соприкосновения кроме писем и самоубийств? Может, они все принадлежали к какой-нибудь группе или банде?
— Не сомневайся, мы искали, рыли во всех направлениях, перевернули вверх дном небо и землю… Безрезультатно. Самой младшей было пятнадцать с половиной, самому старшему восемнадцать. Все они учились в разных классах, у них были свои интересы, и они нигде не пересекались. Некоторые хорошо друг друга знали, иные были едва знакомы. Их объединяла лишь социальная принадлежность. Все они росли в семьях среднего достатка, а то и в совсем бедных. Ни одного, кто принадлежал бы к богатой семье буржуа из Сен-Мартена.
Сервас почувствовал, как разочаровал следователя такой оборот дела. Он догадывался, сколько сотен часов ушло на отработку всех версий, на сбор малейших сведений, на попытку понять непостижимое. Это дело заняло в жизни Сен-Сира очень важное место. Может быть, оно сказалось на его пошатнувшемся здоровье и привело к преждевременной отставке. Он знал, что старый следователь не перестанет задавать себе вопросы по этому делу до самой могилы.
— Нет ли гипотезы, отсутствующей в материалах дела, но учитываемой тобой? — вдруг спросил Сервас, тоже переходя на «ты», словно их сблизили чувства, возникшие в ходе разговора. — Варианта, который ты отмел как бездоказательный?
Старик заколебался, потом осторожно ответил:
— У нас было множество гипотез, но ни одна из них не имела ни малейшего подтверждения. Ни единую мы по-настоящему не отмели. В моей карьере это самая большая загадка. Думаю, у каждого следователя есть такая в жизни. Есть дело, не кончившееся ничем. Оно преследует их всю жизнь, оставляя ощущение фрустрации, незавершенности. И это ощущение перевешивает все удачи.
— Верно, — заметил Сервас. — У всех есть такие дела. Но в подобных случаях всегда имеется некая версия, которая важнее всех остальных. Смутная идея, возникшая ниоткуда, но мы интуитивно ей следуем, и она всегда приводит нас куда-нибудь. Даже если шанса почти нет и следствие повернуло совсем в другую сторону. Версия ни к селу ни к городу, понимаешь? Есть что-нибудь такое, что не могло фигурировать в материалах?