Ледник
Шрифт:
Сам Видбьёрн, пока был полон сил, не прибегал для упрочения своей власти ни к каким тайным и темным знаниям. Искусство добывать огонь, открытое им, стало общим достоянием; он не хотел, чтобы оно послужило орудием закрепощения людей. Но он сделал Огненное Колесо священным знаком в руках всех и каждого как знак вечной благодарности людей земле и солнцу и как символ плодородия. Влияние же свое Видбьёрн упрочил с помощью молота и своей всемогущей руки.
На досуге Видбьёрн составил описание своей жизни и высек его на вечные времена на одной из каменных плит скалистой почвы. Ледник отшлифовал эту первую скрижаль. Описание заключалось в двух знаках: один должен был
Пока глаза не отказались служить, Видбьёрн продолжал работать и с деревом, и с металлом, с любовью используя каменные орудия, которыми владел так мастерски. Но в часы досуга он любознательно испытывал и медь, и другие новые материалы, которые привозили ему с востока сыновья; он все испытывал на огне и примечал особенности каждого материала. Как-то раз навестил его самый старший сын, Варг, и принес большую глыбу нового замечательного металла, которую положил прямо в руки старика, а было это еще раньше, чем медь вошла в общее употребление. Видбьёрн долго держал глыбу на вытянутой руке и внимательно рассматривал ее со всех сторон, взвешивал и ощупывал своими покрытыми шрамами, корявыми пальцами. Металл отличался холодным, синеватым блеском, напоминавшим лед, был очень тяжел и тверд настолько, что не поддавался каменному резцу. Видбьёрн лизнул металл, и его горьковатый вкус напомнил ему солоноватую горечь моря; потом понюхал – пахло кровью. Тогда Видбьёрн впал в глубокое раздумье. Это было железо.
Из этой глыбы железа Видбьёрн и выковал себе новый молот, впервые изменив своему старому испытанному каменному оружию.
Видбьёрн был еще так силен, что одним ударом этого железного молота мог уложить на месте лошадь перед жертвенным камнем, да так, что в ее черепе не оставалось ни одной целой косточки. Но умудренный старостью, он понял, что в народе всегда останется потребность преклоняться перед его силой, даже когда она перестанет существовать, – и это прозрение человеческого сердца еще раз задало работу его искусным рукам.
Видбьёрн почти все время проводил в своем зале, где всегда царила полутьма, и все привыкли видеть там его рослую фигуру и преклоняться перед нею с подобающим Молотовержцу благоговением. Видбьёрн взял и потихоньку вытесал столп по своему образу и подобию, дал ему в руки свой молот и поставил в темной глубине зала, где сам обычно показывался народу. И к его удовольствию, все входившие преклонялись перед изображением с тем же почтением, как и перед ним самим. Старик посмеивался в свою седую бороду, польщенный таким успехом дела рук своих и находя какую-то жестокую отраду в том, что так оправдалось его знание человеческого сердца.
Теперь он решил отойти на покой.
Он перестал показываться вне своего священного убежища, но продолжал мерещиться своим родичам в полумраке зала, с поднятым молотом в руках, и его старший сын, единственный посвященный, брызгал на него жертвенную кровь и передавал народу привет от великого возницы и мореплавателя.
Видбьёрн, в котором было больше человеческого, чем в ком бы то ни было до и после него, был обожествлен северянами и получил почтительное прозвище Громовика, Молотовержца, Вещего и место на небесах рядом с Древним Одноглазым. Но их кровь осталась в жилах рода. От Дренга, который не гнулся под напором враждебных сил, и от его потомков через Видбьёрна, отца открытого боя, – произошли все короли и бонды [10] Севера.
10
Бонды –
Коренные северяне достигли большого искусства в земледелии и мореходстве. Они вывозили для себя с востока рабов и жили с ними сотни лет. С течением времени покорители и покоренные скрестились и смешались в один народ, но между ними всегда лежала грань, хотя они и были одного происхождения, – грань, положенная Ледником, глубокая разница в их духовном развитии. Одни, очутившись впереди, были навсегда связаны со своим прошлым; другие жили весь свой век, удручаемые невозможностью догнать первых, которым им страшно хотелось подражать. От свободных мужей, и от пленников, и от их смешанного потомства, среди которого попадались свободные душою работники в ярме и строгие господа с рабской душой, и произошло население Севера и тех стран, где северяне расселились и укрепились.
Видбьёрна, после того как он закрепил место за своим преемником, потянуло в уединение. Однажды ночью он покинул свой зал, сел тайком от всех на корабль и пустил его по волнам. Он чувствовал бремя годов и радовался, что сложит свои кости в море. Корабль качался на волнах в морском просторе, а он сидел и смотрел на сбои сложенные руки. Время перестало существовать для него.
Занялась заря; его друг – солнце взошло на небо. Потом снова погрузилось в море огромным красным диском.
На ночное небо взошла луна с кроткими безжизненными чертами Воор.
На утреннем небе показалась маленькая умершая девочка и тихо светила на море, пока не угасла.
Тогда и он навсегда смежил глаза.
ЖАВОРОНОК
Свейном звали одного мореплавателя; он приплыл на своем корабле к земле, которая почти сливалась с морем и состояла из множества островов, разделенных фьордами и проливами. В одном из этих фьордов он заблудился и так долго носился между всеми этими островами с их широкими мысами и низинами, что страна успела ему полюбиться.
Она отлого поднималась над морем, образуя обширную волнистую равнину, усеянную щебнем и обломками скал, и казалась такой свежей, благоуханно-влажной, словно только вчера вышла из-под ледяного покрова. Свейн высадился на землю и нашел приветливый мелкопесчаный берег с каймой из нанесенных прибоем пестрых камешков, ласково льнувших друг к другу; зеленый дерн доходил почти до самой синевы моря, а подальше, внутри страны, пышно раскинулись луга и болота, светлый молоденький лес, прерывавшийся широкими полями. Всюду было множество чудесной дичи, а фьорд и его притоки, которые, улыбаясь, текли среди цветов, изобиловали рыбой. Небесный свод нежно обнимал эту, едва выдававшуюся из моря землю, показывая ей целые миры облаков и играя снопами лучей, исходивших от притаившегося за облаками солнца.
Свейн отправился дальше, но не забыл низменную страну и вернулся к ней. На этот раз стояла ранняя весна, и дул свежий ветер. Тучки носились взад и вперед, как хлопотуньи-хозяйки; их никто и не думал торопить, а они все-таки спешили управиться со своим делом.
На серых полях росли хвощи, выскочившие рядом с кротовыми кучками, словно тонкие костяные пальцы. В черноземе, который разбух от влаги и наливался на солнце, блестели мелкие камешки, словно влажные глазки, а в бледной траве золотились кое-где желтые цветы точно с подернутыми плесенью стеблями. Южнее склоны холмов начали зеленеть, и в их зелени проглядывали одинокие нежные фиалки, словно крохотные, посиневшие от холода детские личики.