Ледобой
Шрифт:
– Силен, шельма! – с восхищением в голосе прошептал хрипатый счетовод. – Ох, силен!
Меня просто затрясло, как в лихоманке. Сивый все ближе и ближе подвигал миг, когда встать против него придется мне. Уверена – и четверых порубит, и любой ценой останется стоять хоть какой! На последнем издыхании, на последних каплях крови, но встанет и падет под моим мечом. А что потом делать мне, боги? Как жить?
– Четверо! – рявкнул Брюст.
А это уже серьезно. Не знала, сколько ран уносят кровь из моего Безрода, но счетовод все шептал восхищенно:
– Силен, шельма! Ох, силен!
Четверо встали в круг, и звуков боя сразу стало больше, как будто на поляне рубится небольшая дружина. Немного насчитал скрипучий голос,
– О боги, ужасная смерть!
А следом кто-то взревел, и какое-то время стоял невообразимый рев. Бойцы на бранном поле рычали все разом, и, по-моему, я узнала голос Безрода среди прочих. А затем в одно мгновение все стихло. Молчали все. Я жадно ловила хоть малейший звук, хоть стон, хоть хрип. Не знала, что и думать. Меня будто по голове ударили, в голове шумело, я «плыла»…
И услыхала то, что так жаждала услышать. Зычный крик, в котором все клокотало и хрипело. Его не смог перекрыть даже рев Брюста:
– Восемь!
Восемь! Не думала, что может быть хуже. Может. Не думала, что душа может быть так мала и тяжела. Может. Она сжалась в комок и неимоверно отяжелела, меня скрючило и пригнуло к земле, ровно несла в себе непомерную тяжесть. Уткнулась лбом в землю и тихонько завыла. Как волчица. По жилам разбежалось пламя, и весь мир показался мне огромным костром, от которого не спрятаться ровным счетом никуда.
Они еще рубились, криков, стонов, лязга мечей было столько, что я утонула в них, как в море. Сивый еще стоял, еще рубился, или… его дорубали, но все глуше и глуше становился голос боя, все меньше мечей звенело на поляне, и под конец их осталось всего два. Один из них – Безродов. Скрипучий голос подле меня что-то кричал, но я уже не разбирала слов. Слышала только один звук во всем мире.
– Ве-е-е-ерна! – разнеслось по округе. С ужасом узнала голос Безрода.
Настал мой черед. Ратник услышал горячие моленья. Так часто это повторяла, что Великий и Всемогущий Воитель смилостивился над дурой с мечом. Но теперь я не испытывала торжества. Мне придется открыть глаза и увидеть страшное. Чувствуя, что случая больше не представится, Сивый звал меня к себе. Скорее всего полноценного поединка не случится, и Безрод просто отдаст мне свою жизнь. Сколько парней он срубил? Одного, двоих, четверых, восьмерых… Опять полтора десятка?
Толпа расступалась, открывая для меня бранное поле. На том поле стоял единственный живой и, наверное, опирался о меч, чтобы не упасть. Поди, места живого на теле нет, но знала почти наверняка: Сивый усмехается, как всегда. С той усмешкой на костер вознесут.
– Встань, Верна! – холодный рокочущий голос заставил меня вздрогнуть.
Этот человек без колебаний ответил за мою глупость собственной кровью. Просто пришел – и взял свое. Свое – это пятнадцать рвущих и полосующих мечей и прямой взгляд, которого Безрод не прятал. Никто в толпе больше не оспаривал его правоты. Не ожидали, вислобрюхие?! Назначая правила поединка, какой-то умник вспомнил старый полузабытый уклад, когда на место одного вставали двое, и так до бесконечности. Это говорит лишь об одном – решили погубить, во что бы то ни стало. Но никто даже вообразить не смел, как один человек рубит пятнадцать! Знал бы Брюст, что полдружины потеряет, приказал бы стрелами расстрелять, и то дешевле обошлось. Хотя, не знаю, Сивому только скажи «руби»… Сейчас открою глаза и увижу этот прямой взгляд. Вот только открою глаза, и выпрямлюсь. Мое время. Пора…
До сих пор ничто в жизни не давалось так тяжко, как открыть глаза и повернуть шею на голос. А еще тяжелее вставала. Ровно преодолевала непомерную земную тягу, как будто все белосветские печали
Кое-как выпрямилась. Все глядели на меня, а я глядела на бранное поле. Сивый еле стоял, опираясь на меч. Его шатало и трясло. Лица просто не было, только вымазанная кровищей личина смотрела в мою сторону, и с той личины сверкали холодом два серых ока. Рубаха висела клочьями, насквозь мокрая, липла к телу, а в прорехи вытекала кровь. Могу себе представить, как было больно, но Безрод стоял и усмехался. Ратник, он даже не сможет поднять меч! Если Сивый отнимет меч от земли, просто беспомощно рухнет! Будет стоять, ждать последнего удара, – и неизменно усмехаться. Холодно и равнодушно. Читала по серым глазам, как по свитку. «Я ошибся. Не тяни… Тяжело стоять… Вот-вот сам помру… Опоздаешь…»
– Ну же! – подталкивали в спину нетерпеливые голоса. – Ну же! Иди и прикончи его!
Всем не терпелось увидеть, как бывшая жена кончает жестокого мужа, который, наверное, жить бедняжке не давал. До того, сердешная, отчаялась, что предалась любви едва не прилюдно. Знать, не от хорошей жизни.
А кто-то просто стоял и, нахмурившись, хранил молчание. Дружинные постарше и поопытнее. Эти отдавали должное Безроду молча, склонив головы и зыркая на поле из-под насупленных бровей. Все правильно до жестокости, до отвращения. И вот иду я. Вершительница справедливости. От моего меча падет сивое чудовище, мучитель безвинной жены, жестокий зазряшный душегуб… Боги, противно!
Шла и не чувствовала ног. Как не падала – ума не приложу. О боги, разве этого хотела? Это и есть моя победа? Безроду хватит одного удара, примет его, глазом не моргнув, а про меня потом скажут – она победила!
Подходила все ближе и молила богов сделать эту дорожку нескончаемой. Чтобы шла, а конца дорожке все не было. Но все когда-нибудь кончается. Остановилась в шаге. На чем, на каком духе Сивый держался стоймя? Рана на ране, лицо разбито, горло, еще недавно рождавшее песню, рассечено. Я понесла какую-то чушь, – сама не помню, что слетало с языка, но тщетно. Он плохо слышал, плохо видел и уходил от меня за кромку. Чем удержать тебя на этом свете, чем ухватить твою душу и не дать ей вылететь из порубленного тела, чем?
– Да не мучь ты его! – крикнул кто-то из толпы гневным голосом. – Не мучь достойного бойца! Обещалась порешить – решай! А глумиться не смей!
Зло обернулась. Не видать, кто кричал, глаза слезами застило. Ничего я о Безроде не знала, – как недолгую жизнь прожил, кого любил, какие земли исходил, что видел. Даже в сторону его не глядела. Надо же, как белый свет несправедливо устроен! Была душа распахнута, – бери, сколько хочешь – не брала, теперь закрыта наглухо, а я всю хочу!
Но вот тебе игрища судьбы: ясны были глаза – не могла вспомнить, глядела в упор, а вспомнить не могла. А теперь слезами залиты, – и, ровно в зачарованном зерцале, махом разглядела то, чего раньше не видела. Вспомнила, где видела эти серые глаза, вспомнила! Отчий берег, дорубают нас пришлые, все в дыму и пожарищах, меня, полоумную от злобы и полумертвую от ран, загнали в глухой угол. Какой-то захватчик с холодными серыми глазами на перепачканном кровью и гарью лице, выбил меч из рук и едва не уволок на плече, ровно мешок с мукой. Ясно, куда волок, и зачем – тоже ясно. Да только не дали ему. Налетели Крайровичи, шум подняли, кричали что-то об общей добыче, о дележе. Я уже плохо соображала, но это помню отчетливо. Тот, с холодными глазами, ухмыляясь полнозубым оскалом, уступил. Сдал шаг назад, крестообразно стряхнул с меча кровь и воздел левую руку к небесам, – дескать, уклад помню и чту. Кивнул, а потом исчез за спинами…
Все это ярко мне припомнилось, и я потерялась в этой жизни. Бездумно занесла меч и остервенело повела вниз, на холодные, серые глаза…