Ледяной плен
Шрифт:
— Вы хоть представляете, что такое в нынешних условиях — отправляться в такой поход? — усмехнулся до этого с интересом прислушивающийся к спору Лобачев. — Это же, считайте, автономка. Да с нами по дороге что угодно может случиться, мир-то уже давно совсем другой! А еда, припасы, топливо, наконец?
— Думаю, с топливом проблем не будет, принимая в расчет реактор лодки. Что касается припасов, на базе бывшего учебного центра ВМФ наверняка что-то еще можно найти, — парировал явно подготовившийся к вопросу Ежи.
— Воронка там давно, а не учебный центр, — вздохнул Ерофеев и потер
— Не волнуйтесь, — калининградец одной рукой поднял со стола несколько документов. — Мы знаем, что конкретно искать. И, самое главное, — где.
Даже несмотря на поздний вечер, растревоженные прибытием таинственных визитеров обитатели убежища не спешили расходиться спать.
— Проводи-проводи дедушку, горлица, — привычно бормотал, заглядывая Лере в глаза, местный юродивый по кличке Птах. — Ангелы Господни дланью указующей проведут меня в чертоги благодатные…
Лера шла по коридору, вполуха слушая размеренную болтовню уцепившегося за ее тельняшку старичка. Раньше Птах числился среди самых удачливых добытчиков и постоянно выходил на поверхность. В тот день к Калининграду ушла группа из восьми человек. Вернулся он один — почти через неделю, в лохмотьях и с блаженной улыбкой на постаревшем лице. И никто за все время на поверхности его не тронул — ни зверь, ни человек. Что с ним произошло, одному Богу известно. Кто-то тогда в шутку сказал — Божий птах. Вот и прицепилось.
— Чертоги благодатные, земли обетованные, до которых дойду по барашкам морским, аки Христос… Нельзя плыть! Нельзя плыть! — юродивый неожиданно сосредоточился на какой-то новой мысли. — Птаху видно, народ не знает. Горе! Горе великое…
— Ты о чем это? — не поняла Лера.
— …закручинится Земля-Матушка пуще прежнего, умоется слезами горючими. Мир стал безжалостным, а человек — смертным, и воцарилась пустота великая. И небо скрылось, свившись как свиток, и всякая гора и остров двинулись с мест своих. И цари земные и вельможи, и богатые и тысяченачальники и сильные, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор…
— Птах, ты куда? — окликнула девушка неожиданно отцепившегося от тельняшки блаженного.
— Не верь пришлым, ибо они есть слуги лукавого! Надобно Николе Чудотворному поклончик сложить, — бормотал ковыляющий прочь старик, зачем-то баюкающий левую руку. — Николушка не благословит, не благословит… Ионы во чреве китовом! Нельзя плыть!
Лера почти дошла до небольшой каморки, которую они делили с дедушкой, когда за очередным поворотом чуть не споткнулась о груду кевларовой брони на полу.
— Дядя Миша, опять? — девушка потеребила за плечо Батона, который, по обыкновению, к вечеру был мертвецки пьян. — Ну, вам же нельзя!
— А, это ты, лисенок? — буркнул мужик и громко икнул. — Чего Птаха-то разорался? Снова сеет свет в подземном царстве? Прометей м-мать…
— Вы упали, да? — протиснувшейся под могучую подмышку Лере с трудом удалось поставить пьяного на ноги. В ноздри резко ударил острый мужской пот.
— Тихо ты, а то расплескаешь, — бессвязно бормотал дядя Миша, опираясь на плечо девушки, которая с
— Вы о чем?
— Да делегаты эти калининградские… Странные какие-то.
— Чего, Батоныч, опять змия за хвост поймал? — усмехнулся попавшийся навстречу мужичок. — В этот раз хоть зеленый?
— Отвали! — огрызнулась из-под плеча охотника Лера.
Но прошедший мимо острослов был прав. Известный на весь бункер свирепый одиночка по кличке Батон в таком состоянии превращался в податливый мякиш.
— Опять ходили туда? — осторожно поинтересовалась девушка, когда Батон с ее помощью втиснулся в свою холостяцкую каморку и, не раздеваясь, повалился на драный матрас.
— Не дошел, как всегда, — изогнувшись, дядя Миша пошарил под матрасом и достал полупустую бутыль сивухи.
— Дайте! — Лера строго протянула руку.
— Цыц! — отмахнулся Батон и, привычным движением сбив крышку, сделал пару жадных глотков. — Что нас не убивает, делает нас сильнее!
Присев рядом, Лера осторожно провела рукой по изуродовавшей лицо ране.
— Вам очень больно? Хотите, доктора позову?
— Нет, лисенок, мои болячки аспирином не вылечить. Да и от него последние двадцать лет толку — одно название. — Еще раз приложившись к стремительно пустеющей бутылке, добытчик закрыл чудом уцелевшие после первой встречи с буренкой глаза. — Знаешь, а ведь я руки жены до сих пор помню. А до дома так и не дойти: то химза сдаст, то твари полезут. А ведь мне каждую ночь снится, что я домой вернулся, дверь открываю, а мне Димка на шею прыгает. Как котенок, маленький такой… А еще апельсины. Много…
По небритой щеке неожиданно скатилась слезинка, растворившаяся в складках шрама. Этого от вечно задиристого одиночки не ожидала даже Лера.
— А дойти не могу…
— Дядя Миша, вам нужно поспать, — девушка огляделась в поисках одеяла.
— Я тебе, кстати, подарок принес, — неожиданно спохватился охотник. — Вас с Ерофеичем не было, так я его на стол поставил, не ошибешься. Конечно, не ах, но тварей я из-за него знатную кучу положил! Гнезда у них там разбросаны вот такусенькие, а пушка-то у меня во-о-от такущая…
— Вам нужно отдохнуть, — терпеливо повторила Лера, укутывая мужика ворсистым клетчатым одеялом.
— Спасибо тебе, Лерка, ты настоящий мужик! — пробормотал напоследок добитый сивухой дядя Миша, отвернувшись к стенке. — Одна меня понимаешь. Валера и я. Вале-е-ерия…
Через некоторое время он уже раскатисто захрапел.
На столе, рядом с моргающей карбидкой, в стеклянной бутылке стоял он. Настоящий, живой… ЦВЕТОК. От неожиданности Лера даже перестала дышать и замерла на пороге, боясь ступить в комнату, в сумраке которой таинственно переливались розоватым светом миниатюрные ромбовидные лепестки. Выйдя из оцепенения, девушка осторожно прикрыла за собой дверь и робко подошла к столу. В спертом воздухе комнаты разливался восхитительный сладковатый аромат, источаемый бледно-желтой мохнатой сердцевиной цветка.