Легион
Шрифт:
– Задешево я не хочу, – усмехнулся Клавдий.
– А я – не могу, – вздохнул Созий.
Не доходя до Субурского взвоза, они свернули в боковую улочку, которая позволяла добраться до дому более коротким и спокойным путём. Свернули – и остановились перед величественным храмом с колоннами нумидийского мрамора.
– «Юпитеру Охранителю», – прочел Метелл надпись на фронтоне.
Откуда ни возьмись вынырнул чернявый коротышка-гид.
– Не желают ли почтеннейшие путешественники осмотреть храм? – затараторил он, льстиво улыбаясь. – Он был выстроен в прошлом году на месте сторожки, где наш божественный цезарь прятался в молодости от солдат пропойцы
– Его бог спас, а вот нас покарал, – бросил на ходу какой-то прохожий и поспешил затесаться в толпу.
– Кинь ему асс, – сказал Метелл Созию и обернулся к гиду. – Прости нас любезный, но в нашем городе мы привыкли ориентироваться сами.
Однако Созий стоял с растерянным видом и ощупывал себе грудь и спину,
– Тебе не иначе как жук заполз за пазуху.
– Нет… – испуганно отвечал тот. – Господин… деньги! Они лежали тут, а теперь…
– Я ведь сказал тебе: держи кошель! – рассердился Клавдий. – Балбес, олух, тупица, мерзавец! Погоди же, придем домой – растянут тебя на лавке! Сколько там было?
– Сто двадцать два сестерция и двенадцать ассов.
– Ладно, пустяки, не хнычь, – буркнул Клавдий, обнаружив, что с его пояса также исчез кошелек с полутора сотнями серебряных денариев. – Сотней больше, сотней меньше. Это по нынешним меркам не деньги.
Но вот и улица Сапожников, вполне оправдывающая свое название, ибо была наполнена гулким стуком молотков и тяжелыми запахами кожи и краски. На перекрестке высилась уже изрядно поблекшая статуя Аполлона «Сандального», от него налево едва виднелось приземистое здание храма Матери-Земли, а за ним уж виднеется темно-красный, немного мрачноватый фасад родного дома.
При их приближении поднялся грязный старик, сидевший на цепи у самых дверей и прошамкал:
– Как прикажете доложить?
– Хрисанф! – воскликнул Клавдий, узнав своего старого педагога. – Что ты здесь делаешь?
Старик поднял гноящиеся глаза, и слезы потекли по его морщинистому лицу.
– Я знал, что нынче будет большое счастье нашему дому! – воскликнул он. – Вчера мне приснился сон, будто Марс открывает двери нашего дома и впускает в него солнце, а сегодня… молодой господин!
– Ты по-прежнему веришь в сны! – усмехнулся Клавдий.
– Как же мне в них не верить, ведь во снах с людьми общаются боги,
– Высокого же ты о себе мнения. А как ты оказался на цепи?
– Тоже сон, – развел руками Хрисанф. – И тоже вещий. Мне при снилось, что Афина превратила меня в пса… А батюшка твой поспешил этот сон претворить в явь… – И отворив перед ними дверь Хрисанф закричал:
– Эй! Эй! Все сюда! Доглядите, кто к нам приехал!..
Быстро сбежалась домашняя челядь. Тут были и старая кормилица Фурия, и угрюмый истопник Евлупор, и изрядно поблекшая Семела, некогда учившая юного Клавдия таинствам любви, и еще десятки других горничных, банщиков, метельщиков, поваров, писцов и садовников, чьи имена он уже стал подзабывать.
Отец встретил Клавдия в атрии [33] . Подвел на свет, к бассейну, внимательно вглядевшись в не по годам согрубевшее лицо, сказал:
– А ты постарел…
Клавдий опустил глаза, Отцу было далеко за семьдесят, и ходил он теперь с трудом, опираясь на посох. Но внешний вид его за последние двадцать лет почти не изменился.
– Ты в отпуск?
– Нет. Меня зачем-то вызвал цезарь. Я воспользовался
33
Центральная часть римского дома.
Отец принял таблички с улыбкой, бережно сдул пыль с императорской печати.
– Не волнуйся, – тепло сказал он. – Я распоряжусь, чтобы их отметили как надо. А ты пока ступай в баню и вымойся с дороги.
Он хотел выйти, но Клавдий задержал его:
– Постой, разве тебе что-то известно об этом вызове?
Отец отвел взгляд и, лукаво усмехнулся,
– Возможно, возможно. – Но пока не могу сказать ничего конкретного. Не забывай, что мы, Метеллы, всегда стояли на вершине общества. История помнит Метеллов-полководцев и Метеллов-политиков. Остались и у меня кое-какие связи при дворе,
– Разве я просил тебя их использовать? – резко спросил Клавдий, и кровь бросилась ему в лицо,
– Пойми, – объяснил отец, – мы живем в таком мире, где чего-либо добиться просто так – невозможно. Надо действовать. И если сам ты пребываешь без движения…
– Мне уже тридцать семь лет, – сказал Клавдий, дрожа от негодования. – И если бы я хотел пролезть ко двору и добиваться чинов или теплых местечек, я мог бы воспользоваться своими связями…
– Но ты же этого не делаешь! – воскликнул Метелл-старший. – Не мог же я, согласись, глядеть, как угасает в безвестности славное имя Метеллов?
– Мы не имя! Мы лишь тень славного имени! – резко бросил Клавдий.
В ту же минуту крепкий удар свалил с ног. Он скорчился, спрятал лицо в ладонях, вздрагивая при каждом ударе посоха, который отец обрушивал не его спину. Но тот быстро притомился; тяжело переводя дух, подошел к колонне и оперся о нее, шепча:
– Дрянь… Гадкий змееныш…
– Прости меня, – сказал Клавдий, поднимаясь,
– Сын… родной сын попрекает меня происхождением, – с горечью говорил отец. – Да, мы – тень этого имени. Да, твой родной дед был рабом истинных Метеллов. И за верную службу был награжден ими и отпущен на волю. Они даровали ему свое имя, но разве он опозорил его? Правда, он занялся торговлей – не всем же идти воевать. Он торговал солью, рыбой, соусом – и тем заложил основы нашего сегодняшнего благополучия. А чем хуже твой отец? После страшного Неронова пожара я целый месяц кормил весь квартал. И Нерон даровал мне за это римское гражданство. Не думай, что оно обошлось мне очень дешево. Оно не менее заслужено, чем то, которое покупают за деньги. Разве я не бросил целое состояние, продвигая отца нынешнего цезаря? И Веспасиан заметил меня, отличил, даровал золотое кольцо и всаднические полосы на тунику. И после этого сын… родной сын…
– Я не стыжусь своего происхождения, – сказал Клавдий, походя к нему. – Но я заметил, чем чаще я появляюсь в высших кругах, тем ощутимее мне дают понять разницу между нами и ими.
– Да, разница есть, – желчно признал отец, – не каждый патриций может похвастать таким состоянием, как у нас.
– По при чем тут деньги! – воскликнул Клавдий. – Разве я сам – не мог о себе позаботиться? Ты же знаешь, почему я ушел в армию, почему не хотел возвращаться в город. Я ничего не хочу покупать и не буду ни кому продаваться. Сколько ты заплатил за это?