Легион
Шрифт:
– "Касабланка".
– Ну, а остальные четыре?
– Опять же «Касабланка». Он просто с ума сходит по этой ленте.
Иезуит кивнул.
– Вот тут некоторые кивают, – угрюмо пробурчал Киндерман. – «Бог есть не что иное, как теннисный тапочек», – заявляет еретик, а Торквемада кивает и с непроницаемой физиономией резюмирует: «Стража, отпустите его. Надо выслушать и другую сторону. Им обоим есть что сказать». В самом деле, святой отец, нельзя же так поспешно обо всем судить. А происходит это, вероятно, оттого, что в твоей голове не смолкает пение и звенят гитары.
– Так ты хочешь узнать название моего любимого фильма?'
– И,
– Картина называется «Жизнь прекрасна», – признался Дайер. – Ну что, теперь ты счастлив?
– О, выбор великолепный, – просиял Киндерман.
– Честно говоря, я смотрел этот фильм раз двадцать. – Улыбка озарила и веснушчатое лицо Дайера.
– Ну, с тебя не убудет.
– Мне действительно очень нравится этот фильм.
– Да-да, он чистый и добрый. Он наполняет сердце какой-то невинностью.
– Сдается мне, ты то же самое говорил и о картине «Возвращение на круги своя».
Даже не упоминай при мне этот кошмарный фильм, – прорычал Киндерман. – Аткинс называет его «Бесконечное путешествие внутри козла».
Подошла официантка и принесла тарелочку с нарезанными помидорами.
–Ваш заказ, сэр.
– Спасибо, – поблагодарил следователь. Девушка взглянула на нетронутый омлет, стоявший перед Дайером.
– Вам не нравится? Что-то не так?
– Нет-нет, он просто решил пока отдохнуть, – возразил Дайер.
Официантка засмеялась.
– Может, вам еще что-нибудь принести?
– Нет, спасибо. Похоже, я не очень голоден. Девушка взглядом указала на омлет.
– Мне убрать его?
Священник кивнул, и она унесла тарелку.
– Пожуй чего-нибудь, Ганди, – предложил Киндерман и пододвинул поближе к Дайеру тарелку с жареной картошкой. Не обратив на нее внимания, священник спросил:
– А как поживает Аткинс? Я его не видел аж с Рождественской мессы.
– Чувствует себя превосходно. В июне у него свадьба.
Дайер просветлел.
– Здорово.
– Сержант женится на подружке детства. Два очаровательных существа, прогуливающихся по лесам и весям.
– А где будут отмечать?
– В грузовике. Они экономят деньги на мебель. Невеста работает кассиршей в супермаркете, благослови ее, Господи. Аткинс же, как всегда, днем помогает мне, а по ночам грабит магазины «Сэвен-элевен». К сожалению, государственным служащим разрешается работать по совместительству сразу в двух местах. А может быть, я слишком придираюсь к нему? Святой отец, с нетерпением жду вашего духовного совета.
– Но мне кажется, в таких лавочках не бывает много наличности.
– Да, кстати, а как твоя матушка? – Дайер потушил сигарету и, замерев, посмотрел на Киндермана странным и долгим взглядом.
– Билл, она же умерла.
Лейтенант ошарашенно уставился на священника.
– Она умерла вот уже полтора года назад. По-моему, я говорил тебе об этом. Киндерман покачал головой.
– Нет, я не знал.
– Билл, я тебе говорил.
– Мне так жаль ее.
– А мне нет. Ей было девяносто три года, она постоянно страдала от боли, и смерть явилась для нее избавлением. – Из бара донеслась музыка, и Дайер взглянул в ту сторону, где стоял автоматический проигрыватель. Там за столиком сидели несколько студентов, потягивающих пиво из больших керамических кружек. – Кроме того, несколько раз срабатывала ложная тревога – раз пять или шесть, – продолжал
– Я тебя понимаю. Наверное, это ужасно.
– Нет. Вовсе нет, скорее даже наоборот. Когда я в тот раз добрался до них, мне сообщили, что она уже умерла. Там находились мой брат, сестра и врач. Я вошел в спальню к матери и прочитал молитву. А когда закончил, мать вдруг открыла глаза и уставилась на меня. Я чуть было не лишился дара речи. А она заговорила: «Джо, это было прекрасно, такая чудесная молитва. А теперь, сынок, налей-ка мне что-нибудь выпить». Понимаешь, Билл, я сразу же опрометью бросился вниз по лестнице на кухню, так я был поражен. Там я наполнил стакан виски, бросил в него льда, принес ей это наверх, и она залпом осушила весь бокал. Потом я взял его у нее из рук, а она, взглянув мне прямо в глаза, сказала: «Джо, сынок, по-моему, раньше я тебе этого не говорила, но ты – замечательный человек». И после этого она умерла. Но что меня действительно потрясло, – тут Дайер на мгновение замолчал, разглядев в глазах Киндермана слезы. – Слушай, если ты тут собрался порыдать, я сейчас уйду. Киндерман смахнул слезы костяшками пальцев. – Прости меня. Я просто подумал: какая жалость, что матери почти всегда ошибаются, – пробубнил он. – Ну, продолжай.
Дайер придвинулся ближе.
– Я до сих пор не могу забыть... Больше всего меня поразило в тот день то, что... Так вот. Передо мной на смертном одре лежала девяностотрехлетняя старушка, выжившая из ума, полуслепая и почти глухая, и тело ее походило на старую, мятую тряпицу, но когда она со мной заговорила, Билл, когда заговорила... я понял, что она целиком до мозга костей, ВСЯ, словно вернулась ко мне.
Киндерман кивнул и бросил взгляд на свои руки, сложенные на столе. Мрачный и непрошенный образ Кинтри, распятого на веслах, как пуля прострелил его мозг.
Дайер накрыл своей ладонью руку лейтенанта.
– Эй, не грусти, – подбодрил он его. – Все в порядке. Сейчас ей уже хорошо.
– Мне только кажется, что мир – это какая-то жертва самоубийства, – угрюмо возразил Киндерман. – Неужели именно Бог изобрел такую страшную штуку, как смерть? Говоря попросту, это никчемная Его затея паршивая, святой отец. И похоже, далеко не самая лучшая Его выдумка.
– Не мели чушь. Ты бы и сам не рискнул жить вечно, – отрезал Дайер.
– Очень даже рискнул бы.
– Тебе бы надоело, – не унимался священник.
– У меня куча интересных увлечений. Иезуит рассмеялся.
Воспрянув духом, следователь продолжал развивать свою теорию:
– Я размышляю о проблеме зла.
– Ах, об этом...
– О, это надо запомнить. Очень ценное замечание. Вот, к примеру, в газете пишут: «Землетрясение в Индии, погибли тысячи людей». А я пробегаю глазами заголовки и невзначай бросаю: «Ах, об этом...» Святой Фрэнсис ведет беседы с птицами, а в то же время на Земле свирепствует рак, рождаются уроды, не говоря уже о бесчисленных болезнях желудка и прочих неполадках нашего организма, о которых некоторые эстеты даже и слышать не хотят. Неужели же наш добрый, полный сострадания Бог может допускать подобные беспорядки? Тот самый всемогущий Господь Бог, который блаженно витает где-то в заоблачных высях, а в это время наши любимые умирают в мучениях. А обращался ваш Бог по этому вопросу к Пятой поправке?