Шрифт:
Опубликовано в журнале:
Тамара Михеева
Легкие горы
Повесть
Ясенка, Ших и Кошкары
Это место называлось Легкие горы. А почему — никто не знает. И по правде сказать, неподходящее это было название. Потому что горы были совсем не легкие.
Их было три: Ясенка, Ших и Кошкары. Начиналось все с Шиха. Дорога плавно спускалась с пригорка, на котором стояла деревня, вихляла между сосен, перепрыгивала через ручей, впадающий в речку Ямолгу, и утыкалась в Ших.
У
Только бабушка Тася взойти без остановок может. Да нет, не может и она. Просто остановки у нее особенные, коротенькие и всегда по делу. Ягодку сорвать, траве-душице поклониться, деревню свою с высоты окинуть ласковым взглядом; посмотреть, не поспела ли хотя бы одним боком поздняя ягода брусника, скоро ли собирать? Или прохладно-кислую заячью капусту под язык положить, чтобы пить не хотелось. Хороша гора Ших, ох хороша! Все на ней есть! А воздуха сколько — дышать не надышаться! С детских лет ходит сюда бабушка Тася: траву собирать, и сухую от солнца землянику, и сладко-горькую бруснику, а все не налюбуется, не нарадуется легкой горе Ших.
Дина за бабушкой никогда не поспевает. Тяжелый Ших, тянется и тянется и все никак не кончится, ни конца ни края, ноги с тропинки сбиваются, пальцы за ломкие стебли травы хватаются, а запах душицы такой густой да масляный, бьет в нос и кружит голову. Жарко. Хочется пить. Когда наконец добираются до верха, Динка падает без сил в траву, смотрит в небо. Ветер дует ей прямо на щеки, остужает. Будто извиняется, что Ших — тяжелая гора.
— Пойдем, Диночка, вот Кошкары перевалим, там родник есть, водички попьешь.
Бабушка тоже будто извиняется, но не перед Динкой, а перед Шихом за то, что Динка на него сердится.
Кошкары — гора обманная. Топаешь по ней, топаешь, и вроде как не в гору вовсе, только дорога чуть-чуть, да вверх забирает, и ноги медленно устают, наливаются тяжестью. А главное, обидно так — вот она, вершина, видно ее, рукой подать, а дойдешь до нее, глядь — еще выше вершина вырастает. И так целых три раза обманывает тебя Кошкары. Да еще мелкие острые камешки в сандалии лезут, сбивают шаг. У Динки слезы на глазах выступают, и хочется закричать от злости в негнущуюся спину бабушки Таси.
Но зато кончилась Кошкары, а за нею — лесочек сосновый, а в лесочке — родник. Все как бабушка Тася сказала. Сосенки здесь были молодые, невысокие, чуть выше бабушки Таси. Только одна — старая, высоченная, с темной корой, которая отслаивалась тонкими, ломкими пластинками. А ветки все наверху — в небе. У ее корней была каменная горка, из-под нее и бил родник, круглый, как блюдце, и весь засыпанный сухими рыжими иголками. Но бабушка ладонью зачерпнула, все иголки у нее в горсти и остались.
— Пей потихоньку, холодная у нас вода-то.
Ой-е-ей! Холодная! Это кто же выдумал все эти названия неправильные? Лед, а не вода, зубы у Динки сразу заломило. Но она все равно пила и пила.
У родника они немного посидели. Бабушка Тася дала Динке трехлапчатый
— Заячья капуста, — сказала бабушка Тася.
Динке сразу представились длинноухие зайцы, которые шмыгают между сосенок, когда людей нет, срывают суетливыми лапками свою капусту и под язык кладут. И прыгают потом без устали по Легким горам.
Бабушка Тася тяжело поднялась, длинную темную юбку оправила. И Динке, хоть и не хотелось, тоже пришлось вставать. Бабушка Тася много молчит, и Динка научилась понимать ее без слов.
Вот и Ясенка. Ясенка не просто гора, Ясенка — это скала, каменная стена над рекой Ямолгой. Она так высоко уходит в небо, что у Динки затекла шея, пока она смотрела на нее.
— Пойдем, — поторопила ее бабушка Тася.
На Ясенку подняться можно только в обход, круто вверх, и Динка даже немножко волновалась за бабушку Тасю. Сосны, зверобой и крапива, каменистая тропинка, шишки выскакивают из-под ног, как живые. Бабушка Тася отстала, а Динка выскочила на макушку Ясенки и замерла.
Высоко-высоко — небо. Далеко-далеко, внизу, — река. И лес на весь простор. У Ясенки носятся стрижи, они строят в щелях скалы глиняные гнезда. На макушке у Ясенки, будто волосы на голове великана, стелятся мох и розово-ползучие цветы, Динка еще не знает, как они называются. Во мху и цветах застряли сосновые шишки. Тут везде сосны, даже на скалах. А за Ясенкой разливались луга, луга назывались Верхними, там росла клубника.
Вдруг совсем рядом с Динкиной ногой скользнула ящерка и скрылась в камнях. Бабушка Тася неслышно подошла сзади, положила Динке руки на плечи, и Динка услышала, как бьется ей в голову бабушкино сердце.
Бабушка Тася
Верхние луга — вот куда они шли, вот ради чего перевалили за три горы. Клубники здесь видимо-невидимо, успевай кланяться.
Динка совсем недавно гостит у бабушки Таси, но она уже поняла всю разницу между собирать клубнику и собирать землянику. Земляника, конечно, тоже бывает разная. Вон на Шихе ее сколько, и на Кошкары, но это не то, сухая она, та земляника, что растет на склонах и пригорках. Настоящая земляника растет в сумрачных лесах, среди тонких сосен, поросших с северной стороны голубым кружевным мхом. Среди темной травы растет земляника, алая, тяжелая. В таких лесах всегда полным-полно комаров. Они зудят, зудят и забираются даже под платок, который повязывает Динке бабушка Тася. Тяжело собирать землянику в таком лесу. Каждая ягодка наводит на Динку тоску, а ягод здесь — больше, чем комаров, алые моря, мука, мука, комарино-ягодная мука. Домой бы, домой… Но бабушка Тася такая — пока ведро не наберет, ни за что не повернет к дому.
А клубника — ягода веселая, легкая, и, хоть и прячется в траве, под листьями, собирать ее нетрудно. Даже от стебля отрывается она с радостным звонким звуком. Динка легко наполняет стакан и бежит к ведру, которое бабушка Тася носит за собой, — высыпать. Клубника на Верхних лугах крупная, ведро набирается быстро.
Они вернулись на вершину Ясенки, по пути собирая в букеты сиренево-розовую душицу, коричнево-желтый зверобой и белый тысячелистник. И Динка, и бабушка Тася любят крепкий сладкий чай с легкогорскими травами.