Лёха
Шрифт:
— Просто нам в нашем времени, ну то есть в городе — спешно исправил свой ляп Лёха — многие всякие умные рассуждали, что там всякая воинская честь и вроде как уважать врага надо, потому, что он исполняет так же воинский долг, а если что делает, то ведь по приказу…
— Эти городские… Шибко грамотные. Все знают, и что булка растет на деревьях и что война благородное дело. Нас бы этот Фриц, который Карл безо всякого приказа бы пострелял. И благородсьтво воинское, угу — безоружных стрелять. Много у вас в городах дармоедов, которые ничерта делать не умеют, только болтают, а жрать хотят сладко и вкусно. Умники. Книжки оне читали, как же. Потому их должно кормить, а работать должны другие. А как война — так их дядя должон защищать, а оне сразу выковыриваться. Видел я кувырянных, оченно в тыл рвались — а здоровые мужики, вполне бы тут пригодились.
— Ладно тебе, я вот тоже городской — примиряюще сказал Середа. А потом поинтересовался:
— Ведь вот соврал, небось, для красивого словца? Про этого эвакуированного? Ужель сам видел?
— Ну не сам. Но старшина говорил, что своими ушами слыхал. Люди ж разные — одни добровольно на фронт, страну защищать, другие в самое пекло войны кинулись — в жаркий Ташкент. У нас в военкомате такая очередища была. Из добровольцев, на фронт. А тут встречь им — здоровенные мужики спасаются, кувыренные.
Лёха немного удивился, потому как в его среде служить в армии было лоховством, а уж самому напрашиваться на войну тем более. Но говорить это не стал. Не к месту и не стоит. К тому же Середе так никто и не сказал, что Лёха вообще-то и не писарь вовсе и не из летной части, а вообще пришлый потомок.
Разговор как-то сам собой увял, мужчины занялись раной артиллериста. Из любопытства и Лёха нос сунул. И ему не понравилось, что он увидел — кисть у Середы вспухла, была красной, отекшей с дырой посередине и эта дыра в отличие от ранее виденных фильмов не зияла насквозь, но понятно было с первого взгляда, что — сквозная. Края дырки вздулись и расщеперились в стороны.
— Промыть бы надо — невозмутимо сказал Середа.
— Можно помочиться — предложил Семенов.
Лёха удивился, но артиллерист в отличие от него никаких отрицательных эмоций не проявил, не оскорбился. Видно было, что он такой способ дезинфекции знает.
— Тут в аптечке марганцовка нашлась, давай пока ею. А края йодом помажем.
— Ишь ты, прям как в аптеке! — отозвался Семенов.
— Гноя нет. Хорошо — веско сказал Жанаев. Он опять попыхивал папироской, вид у него был довольный.
— Пальцы плохо сгибаются — поморщившись от боли, пожаловался артиллерист.
— Хорошо еще, что вообще гнутся — резонно возразил Семенов.
А Лёхе вдруг пришло в голову странное сравнение, сначала неясное, невнятное, но чем дальше, тем контуры становились четче и наконец мысль выкристаллизовалась. Глядя на деловито возившихся с раной товарищей, потомок подумал, что его компаньоны к войне относятся, как к тяжелой, грязной, утомительной, но, увы — необходимой работе. Вот как на даче говно из сортира вычерпывать. Радости никакой, но делать надо, потому что иначе нельзя. А вот увиденные им немцы производили совсем другое впечатление. Не то, чтобы они выглядели туристами — экстремалами, но что-то в них было противоположное от красноармейцев, для многих из них война явно была чем-то вроде спорта. Большим Приключением в жизни. Им на войне было весело. По коже Лёхи морозом продрало, когда он вспомнил увиденную словно бы давным-давно, а на самом деле — всего-то позавчера сценку, когда его тезку товарищ пытался поставить на ноги, а тот, другой Лёшка, обессилел и встать не мог. Так вот потомка больше всего потрясло выражение лиц пары немцев, ждавших окончательного результата. На их молодых физиономиях не было ни ненависти, ни презрения, ни сочувствия. Никаких подходивших к происходящему человеческих чувств. Только интерес, любопытство какое-то — тут Лёхе в голову почему-то пришло в голову слово «энтомологический интерес». Наверное, в телепередаче про жучков каких-то от Дискавери. Причем это Лёху и ужаснуло больше всего. Если бы немцы корчили страшные рожи, скрипели от лютости зубами и потрясали пистолетами и кинжалами — было бы как-то понятнее. Человечнее что ли. А так словно в телевизоре на букашку смотрят. Даже не на спортивные состязания — нет азарта, просто любопытство — поднимется эта таракашка на ноги или нет. И так же спокойно пристрелили. Молодого раненого парня по имени Лёшка.
От этого вспомнившегося потомку как-то подурнело, замутило. Глянул на разукрашенную щедро йодом ладонь артиллериста — еще хуже стало.
— Зря так много льете — кожа потом лоскутами отвалится, жжет же йод-то — проглатывая дурноту, сказал Лёха.
— Это ничего, главное, чтобы не загноилось,
Тут в голову потомку пришло, что вообще-то опять все собрались в кучу, и никто на часах не стоит. Потому он, как и положено уже взрослому мальчику, тем более не занятому ничем полезным, взял карабин, не без натуги вставил туда обойму, клацнул затвором (трое покосились на его действия не без опаски) и, пояснив, что посторожит, пока они тут это, отправился на свой первый в жизни караул.
Начало получилось не слишком удачным. Лёха прекрасно понимал, что он должен засесть так, чтобы увидеть непрошеных гостей, а они, чтобы его не заметили. В конце концов, даже в тех же танчиках отлично было показано — важно заметить врага первым. И маскировка там была важной фичей, Лёха в этом быстро убедился и всегда старался замаскировать свой танк. Но, то в игре. На деле получалось как-то нескладно — если хорошо получалось спрятаться в этих дурацких кустах, то нифига было не видно, а если видно — получался и сам как на витрине. В конце концов, изрядно побродив, нашел примятое место, явно лежал кто-то из своих — не бурят, так дояр. Прилег и обнаружил, что снизу в кустах листьев меньше и потому по-над травой видать достаточно далеко. Осторожно отмахиваясь от свирепых комаров, менеджер пообвыкся к месту, пообжился. Уверенная тяжесть карабина, его продуманность и странное ощущение силы и мощи в своих руках приободрили. Когда совсем недавно Лёха припрятал в карман сиявшие золотом патрончики из вскрытого цинка, сделал он это из сугубого мальчишества, просто понравились блестючие цацки, если уж честно. Сейчас он поймал себя на мысли о том, что думает об оружии и патронах иначе. Патроны были консервированной смертью, а трофейная винтовка таким же символом власти и силы, как царский скипетр. Странное это было чувство, непривычное, пугающее, но почему-то приятное.
Неприятным было другое — оказалось, что человеческие глаза так расположены, что все время остается полно места, которое не видишь. Не видишь, что по бокам и особенно — что сзади. И как ни верти головой — мертвое пространство не уменьшается. Лес все время шелестел, перешептывался, издавал всякие звуки и чем дальше, тем больше казалось, что кто-то подло подкрадывается именно оттуда, откуда не видно. Лёха рассердился сам на себя за такую внезапную паранойю и постарался отвлечься. Подумал о том, как оно там сложилось на берегу озера после его исчезновения. Попробовал вспомнить какие соски были у Лильки, но с этими мыслями не срослось, потому, как сразу же понял, пока он тут в 1941 году — там на озере никакого лагеря для тренинга нет и быть не может. И Лилькины груди в узеньком лифе тоже как-то не вспоминались, заслоненные роскошным бюстом первой в его жизни женщины, отдававшейся ему так страстно, что виденные ранее куклы порнофильмов жалко заплакали на задворках памяти. Вот и, поди ж ты, простая колхозница, а такая страстная фемина. Нет. Чего уж перед собой-то дурака валять, не годится это пошловатое слово. Женщина. Именно так — с большой буквы. Лёха мечтательно задумался, но тут его блаженное состояние было грубо нарушено недвусмысленным топотом в кустах совсем рядом. Попаданец подхватился. Направил карабин в сторону шума, и растерянно подумал — кто ж это может так громыхать? Ну не немец же? Не человечий топот вроде.
Из — под кустов, смешно подергивая кожаным носиком, выкатился крупный ёж. Остановился, близоруко вытаращился на торчащий перед его мордочкой ствол винтовки и определенно выругался по-ежиному. Не удержавшись, менеджер легонько ткнул дулом в полосатые иголки и еж, фыркнув, тут же свернулся в колючий клубок.
— Сраное ежище! — усмехнулся облегченно Лёха.
— Это еще фигня — сказал за его спиной знакомый голос, и артиллерист присел на корточки, глядя на гостя.
— А что не фигня? — спросил очень недовольный тем, что Середа подошел незаметно, потомок.
— Кошки. Ночью. На посту. Где неделю тому назад было нападение на часового с плохим исходом. Вот они могут напугать ого как — со знанием дела отозвался южанин. И сказал без подначки, просто сообщил хорошо проверенный факт.
— Ты что ли поговорить пришел? — намекающее спросил менеджер.
— Нет, подменить. Я ж последнее время не караулил ни разу. Так что возмещаю. А ты иди, помогай с добром разбираться. Нам с места двигаться надо скоро, так что готовь татайку. Ну и вообще перед маршем водиле отдохнуть надо — разумно ответил Середа.