Лекарь Империи 6
Шрифт:
Второе — несостоятельность швов. Если плохо ушили чашечно-лоханочную систему, моча хлынет в брюшную полость. Это химический перитонит и медленная смерть от сепсиса.
Третье — ТЭЛА. Тромбоэмболия легочной артерии. Лежал, тромб в ноге созрел, оторвался, улетел в легкие. Смерть на месте, даже пикнуть не успеет.
Четвертое, самое коварное — отказ оставшейся почки. На фоне стресса и наркоза она могла не выдержать нагрузки. Если она встала — все, приехали.
Черт, вариантов масса, и каждый — билет в один конец.
Пока я несся по гулким коридорам, меня
Я, лекарь, только что давший клятву отомстить за друга, теперь бежал спасать жизнь его палача. Клятва целителя. Иногда она заставляет тебя делать совершенно абсурдные, нелогичные с человеческой точки зрения вещи.
Например, спасать жизнь отморозку, который превратил твоего друга в беспомощного инвалида.
Я ворвался в реанимационную палату, готовый увидеть пациента в судорогах, без сознания, на грани смерти. Но картина, которую я застал, была совершенно иной и куда более дикой.
Мкртчян не умирал.
Он сидел на кровати, его мощное тело было напряжено, как у быка перед корридой. Одной рукой он уже сорвал с груди датчики ЭКГ, а второй пытался выдернуть из шеи центральный венозный катетер.
Глаза его были безумными, лицо перекошено от ярости. Он орал. Орал как резаный, нечленораздельно, но в его криках отчетливо слышались два слова.
— Меня похитили! Держат в заложниках! Где мои люди?! Арсен! АРСЕН!
Две молоденькие медсестры вжались в стену, их лица были белыми от ужаса. Старшая сестра, женщина в летах и с опытом, пыталась его удержать, уговорить, но куда ей против взрослого, разъяренного мужика.
— Вот это приступ, — мысленно хмыкнул у меня в голове Фырк. — Приступ идиотизма острой формы.
Так, стоп. Картина ясна.
Это не хирургия. Это психиатрия. Острый послеоперационный делирий. Психоз.
Зрительные, слуховые галлюцинации, полная дезориентация в пространстве и времени, запредельная агрессия. Классическая триада.
Сейчас он был опаснее всего для самого себя. Этот горячий парень мог одним движением выдернуть ярёмный катетер, получить воздушную эмболию и отправиться к праотцам за десять секунд. И отвечать за это потом пришлось бы мне.
— Артур Мкртчян, — я использовал свой самый властный, командный голос, которым отдают приказы в операционной. — Успокойтесь немедленно. Вы в реанимации Муромской центральной больницы. Несколько часов назад я лично зашивал дыру в вашей почке, пока вы истекали кровью. Внутри вашего живота сейчас — минное поле из швов, дренажей и поврежденных тканей. Если вы сейчас дернетесь, все это может порваться к чертовой матери. Мы, конечно, вас снова разрежем. Если успеем. Хотите проверить?
Разговаривать с ним сейчас как с нормальным человеком было бесполезно. Он находился в другой, своей собственной реальности, где мы все были его врагами и похитителями. Чтобы достучаться до него, нужно было апеллировать не к разуму, а к базовым инстинктам. К страху боли. К страху смерти. Угроза повторной операции, нового разреза, новой беспомощности — вот что должно было сработать.
Но план «А» с треском провалился. Угроза не испугала, а лишь
— Ты! — прохрипел он, указывая на меня трясущимся пальцем. — Ты меня отравил!
Интересно.
Делирий часто вытаскивает на поверхность самые глубинные, иррациональные страхи. Он боится не меня как лекаря. Он боится меня как врага. Его подсознание, не скованное сейчас логикой, кричит ему: я опасен. И, черт возьми, оно абсолютно право.
Я сделал еще один шаг вперед, входя в его личное пространство, игнорируя инстинктивное желание медсестер отступить.
— Я вас спас, — холодно поправил я, мой голос был лишен всяких эмоций, словно я констатировал медицинский факт. — Дважды. И если вы не прекратите эту истерику, мне придется спасать вас в третий раз. От вас самого.
Слова были бесполезны. Он рванулся ко мне, но капельницы натянулись, не давая ему соскочить с кровати. Вербальное убеждение не работает. Значит, переходим к плану «Б» — медикаментозная седация. Быстро, жестко и эффективно. Нужно его «погасить», пока он не натворил дел.
Я резко развернулся к старшей сестре.
— Диазепам, десять миллиграммов внутривенно. Медленно, — приказал я, демонстрируя всем, и в первую очередь ему, что переговоры окончены. Затем, повернувшись к другой, более молодой медсестре, добавил: — И позовите двоих санитаров из приемного. Пусть будут наготове.
Внутримышечно — слишком долго. Мозг продолжал работать в режиме протокола.
Пока препарат подействует, он успеет вырвать катетер. Мне нужен быстрый, управляемый эффект. Внутривенный транквилизатор — идеально. Успокоит, снимет тревогу, не вырубая его полностью. А санитары — это страховка. Угроза фиксации часто действует лучше самой фиксации.
Слово «внутривенно» подействовало на Мкртчяна как удар хлыста. Паника захлестнула его.
— Не надо! Не усыпляйте! — он попытался отползти к изголовью кровати.
Я положил свою руку ему на плечо. Не грубо, но твердо, пресекая любую попытку к бегству. Мои пальцы легли ровно на сонную артерию, и я почувствовал, как под кожей бешено колотится его пульс.
— Это не снотворное, — произнес я спокойно и уверенно, пока старшая сестра подходила со шприцем. — Просто успокоительное. Чтобы вы не порвали швы своими выкрутасами.
Конечно, это была ложь.
В такой дозировке для ослабленного организма это почти снотворное. Но слово «успокоительное» звучит безобидно, почти ласково. Оно не несет в себе угрозы полной потери контроля, которой он, как любой альфа-самец, боится больше всего.
Для пациента в остром психозе нужно создавать иллюзию безопасности, даже если эта иллюзия построена на полуправде. Это называется терапевтической ложью. И я, как оказалось, в ней чертовски хорош.
Старшая сестра, опытная и хладнокровная, подошла с другой стороны и ловко ввела иглу шприца в порт центрального катетера. Я не отпускал плечо Мкртчяна, чувствуя, как под моей рукой напряженные мышцы начинают постепенно расслабляться.