Лекарь
Шрифт:
— И баня будет, сударь, и венички. Какие желаешь?
— Мочалки нужны, щёлок, веники берёзовые и обязательно полотенца не забудь.
— Всё будет, как изволишь.
Кровать была широкой, но легли оба по краям. Любава вела себя пока как чужая, а может — просто опасалась наградить Никиту вшами. В среде нищих разные насекомые были почти постоянными, хоть и необязательными их спутниками.
Любава уснула на удивление быстро — разморило в тепле, да на сытый желудок.
Утром, после лёгкого завтрака они отправились на торг.
Покупать пришлось
— Наденешь после бани, — строго сказал Никита.
Купцы в лавках косились на них, принимая Любаву за воровку и нищенку, но Никита платил полновесным серебром.
Один раз только Никита услышал — в спину уже:
— И чего он в этой калеке нашёл? Мало того, ещё и нищенка. Девок молодых и красивых полно!
Хорошо, что Любава не слышала.
Пока Никита донёс узел до постоялого двора, он изрядно вспотел. Поднимаясь с узлом в свою комнату, он столкнулся с хозяином. Тот раскланялся:
— Банька готова, как и велено! Извольте!
Никита расплатился за баню, а Любава отобрала вещи, в чём она должна была из неё возвращаться.
Мылись часа полтора, как не больше. Любава несколько раз промыла короткие волосы и яростно тёрлась мочалкой, смывая грязь. Ведь ей приходилось выживать после болезни, денег не хватало на еду, самое необходимое — не до бани было, хоть и стоила сия процедура две копейки.
А Никита с грустью и жалостью смотрел на худое тело жены. Худая стала, рёбрышки выпирают да рубцы от ожогов кожу стянули. Ничего, подкормит, приоденет, и с рубцами попробует справиться. Главное — жива.
— Ты что так на меня уставился? — устыдилась Любава, прикрываясь мочалкой.
— На рубцы смотрю.
— Я некрасивая, да?
— Откормим, подлечим. Всё хорошо будет, вот увидишь.
— Никита, мне даже не верится. Вот батюшка жив был, думала — выйду замуж, детки пойдут, жизнь счастливая. А как батюшка умер, всё наперекосяк пошло. Долги, дом на продажу выставили — а тут ты, как спаситель. Ты ведь мне ещё в церкви понравился. Потом замужество. Я в церкви свечку Николаю-Угоднику поставила — в благодарность, что жизнь налаживается. Ну а потом моровая язва, мама умерла. Сама едва выжила и калекой страшной стала. В каких трущобах жила — не рассказать, отбросы ела, мылась летом в реке — на баню денег не было. Об одном молилась — тебя встретить. Но и боялась встречи: думала — испугаешься, не признаешь, отшатнёшься. Только надеждой и жила. Загадала: не признаешь — руки на себя наложу, хоть и грешно. Но и так жить невозможно. Только, видно, есть Бог на свете, дошли до него мои молитвы! — Любава улыбнулась радостно.
Они попарились и снова пошли в мыльню, пот смыли. Вышли в предбанник, обтёрлись чистыми полотенцами.
Любава вздохнула:
— Хорошо-то как! Простая вещь — баня, а я так по ней соскучилась!
— Я тебя теперь от себя не отпущу.
— А я сама не отцеплюсь, — отшутилась Любава.
Когда они оделись
— Всё ли понравилось?
— Премного довольны. Вот тебе за труды, — Никита протянул слуге медяк. — И вот ещё что. В предбаннике одежда старая осталась — сожги её в печи.
— Будет сделано, — поклонился слуга.
Из бани они прошли в трапезную. Увидев Любаву — чистую, в новых одеждах, хозяин застыл в изумлении:
— Лопни мои глаза! Вчера нищенкой была, а сегодня боярыня столбовая!
Уж слишком разительны были перемены.
— Вина фряжского, хозяин, и поесть хорошо.
— Мигом исполню!
Подали на стол курицу, жаренную на вертеле, расстегаи с рыбой, суп с куриными потрошками, капусту квашеную, кашу гречневую с луком, хлеб душистый и вино.
— Что ещё изволишь, сударь?
— Пока хватает, а там видно будет.
Теперь они ели не спеша, запивая еду вином. Любава не сводила с Никиты восторженных глаз.
Сидели до вечера. О лекарне Никита в этот день и не вспомнил. Радость у него, жена из мёртвых, можно сказать, воскресла. Вот и устроил он себе выходной.
А ночью Любава сама придвинулась поближе к нему, обняла:
— Я верность тебе блюла. Ни с кем не была, тебя дожидалась.
В эту ночь оба не спали, любя друг друга до изнеможения. Только когда Никита проводил рукой по телу Любавы, он ощущал рубцы.
Утром не выспавшийся, едва успевший позавтракать Никита отправился в лекарню. Там было полно пациентов.
Почти до самого вечера, забыв про обед, трудился он не покладая рук, а закончив, пошёл к Елагину:
— Ага, пропащий явился! — встретил его князь. — Ты куда исчез?
— Жена нашлась второго дня! Обгорела, в рубцах от ожогов вся, но главное — жива.
— Радость-то какая! Я ведь с ней так и не познакомился. Давай обмоем!
— Я по делу.
— В сторону дела, а то жизнь стороной проходит.
Они выпили по кубку вина.
— Ты бы хоть жену показал, чего скрываешь?
— Не понравится она тебе, князь, рубцы на лице. Исправлю со временем — тогда покажу.
— Как говорится — Бог в помощь! А что за дело у тебя ко мне?
— Дом отремонтировать хочу, что сожгли.
— Деньги нужны?
— Люди нужны — столяры, плотники, печник. Материалы опять же.
— Есть такие холопы! И дерево сухое да выдержанное найдём — на полы да окна. Завтра с утра и отправлю.
— Я не задаром прошу, деньги есть. Заплачу за работу и материалы.
— Только за материалы, за работу не надо. Холопы мои, я их кормлю-пою, в доме у меня живут — вот пусть и делают.
— Спасибо.
— Это тебе спасибо.
— Мне-то за что?
— Помнишь, давно как-то на картах ты мне гадал?
— Было такое, помню.
— Не соврали твои карты. Государь после Смоленска к себе приблизил голову московских стрельцов, боярина Артамона Матвеева, сына Сергеева. Роду он худого, из боярских детей — однако ума недюжинного.
— И что из этого следует?