Ленька-активист
Шрифт:
Более того, товарищ Сталин, я глубоко убежден, что подобный опыт организации трудовых коммун и ТОЗов для беспризорных детей и подростков мог бы быть с успехом применен и в других городах и регионах нашей Советской Республики. Ведь сейчас, после Гражданской войны и разрухи, тысячи, десятки тысяч детей остались без крова и присмотра. А ведь это — наше будущее, это те, кто завтра будет строить коммунизм! Их нужно уже сейчас вовлечь в активную, сознательную жизнь, воспитать из них настоящих борцов за дело революции.
Я слышал, товарищ Сталин, что где-то на Украине
Простите меня, товарищ Сталин, за смелость и, возможно, за излишнюю назойливость. Но я пишу Вам это письмо, потому что верю в Вашу мудрость, в Вашу заботу о будущем нашей страны, о ее детях. И я готов отдать все свои силы, всю свою энергию на то, чтобы помочь партии в этом великом и благородном деле — воспитании нового человека, строителя коммунистического общества.
С ком. приветом,
Организатор пионерского отряда им. Парижской Коммуны,
Л. И. Брежнев.
Город Каменское, Екатеринославской губернии.
12 сентября 1920 года.
Закончив письмо, я несколько раз перечитал его, внес последние поправки. Затем аккуратно переписал все на чистый лист бумаги, стараясь, чтобы почерк был как можно более четким и разборчивым. Сложил листок вчетверо, засунул в самодельный конверт из оберточной бумаги и вывел на нем тот самый, заветный адрес: 'Москва, Кремль, ЦК РКП (б), Секретариат, лично товарищу Сталину И. В. (Кобе).
Отнести письмо на почту я не решился. Кто знает, дойдет ли оно оттуда, не затеряется ли в пути, не попадет ли в чужие руки? Я вспомнил, что через Каменское как раз должен был проходить один из воинских эшелонов, направлявшихся в Москву. Письмо я отправил через Фирсова, чтобы он переправил его в Москву по «официальным каналам». Это было гораздо надежнее.
Впрочем, какой-то быстрой реакции я не ожидал. Продолжалась война. Красная армия потерпела поражение под Варшавой, а Врангель продолжал напирать. Дошло до того, что передовые части так называемой «Русской армии» взяли Синельниково и угрожали Екатеринославу! В таких условиях явно не стоило ожидать от Сталина какой-то быстрой помощи. Она, может быть, и поступит — через несколько месяцев. А до тех пор надо было крутиться самому.
Долго я думал, что тут предпринять. И нашел. Чай!
Из-за блокады в стране не было ни чая, ни кофе. Все выкручивались, как могли, в основном перебивались подобием чая из сушеной моркови. Но я из прежней жизни помнил, что есть такая шутка как кипрей — то есть иван-чай. Вполне сносный суррогат, пригодный для употребления вместо чая.
Кипрея этого у нас было — просто завались! Заводские цеха со всех сторон обрастали этой травкой — только собирай! Правда,
Однажды, явившись поздно вечером домой, я не мог скрыть своей усталости и досады.
— Ты что, сынок? — подавая ужин, участливо склонилась надо мною мать.
— Да вот, иван-чай хочу сделать, а не выходит.
— Так спроси деда! Он в прежние времена, еще в Луганске, бывало, делал его. Душистый получался чаёк, ароматный!
— Да ну? Вот спасибо! — обрадовался я, на радостях бросившись обниматься.
На следующий день поутру я выловил деда на станции. Он подрабатывал тут грузчиком.
— Иван-чай? Да, помню, как правильно сушить! — отвечал дед Денис. — Только сейчас он уже отцвел весь, поздновато ты спохватился, Леня. Но показать могу.
Вскоре он уже предметно показывал нашим «коммунарам» нехитрую технологию этого дела.
— Первым делом — подсушить, подвялить. Затем — скатать в колбаску, чтобы сок дал, да оставить в темном месте на полтора суток. Ну а потом — досушивай да пакуй! — объяснил он.
Дело пошло. Вскоре мы уже могли предложить на рынке вполне себе приемлемые варианты кипрейного чая. Все лучше повсеместного «морковного». Конечно, это не золотое дно, но для нашей коммуны получился заметный приварок: на вырученные средства можно было купить то ароматного подсолнечного масла, то селедку, то сало.
В общем, жить стало лучше, жить стало веселее. Прям по Сталину.
Глава 8
В этих хлопотах незаметно пролетело два месяца. Внезапно, уже в начале ноября, в Каменское нагрянула зима. Еще в конце октября, когда деревья не успели скинуть свою пожухлую, багряно-золотую листву, ударили крепкие, почти зимние морозы. Земля, не укрытая снежным одеялом, промерзла, превратившись в твердый, звенящий камень. Редкие, чахлые всходы озимых, которые крестьяне в окрестных селах все же посеяли, надеясь на чудо, почернели и пожухли под ледяным дыханием заморозков. Старики, качая головами, говорили, что такой ранней и лютой осени они не помнят на своем веку. И всем стало ясно: чуда не будет. Следующий, двадцать первый год, тоже будет голодным, возможно, еще более страшным, чем нынешний.
В измученной шесть лет непрекращающимися войнами Советской Республике продолжался настоящий бардак. Газеты, которые изредка доходили до нашего Каменского, пестрели триумфальными реляциями о победах Красной Армии, о приближающейся победе Мировой революции, о близящемся коммунизме, но стоило выглянуть на улицу, и суровая, безжалостная правда тотчас же разрушала иллюзии.
Шли слухи, что на Тамбовщине еще в августе разгоралось крестьянское восстание под предводительством некоего Антонова, недовольного продразверсткой и политикой «военного коммунизма». По всей Украине, в том числе и в сельской местности вокруг Каменского, земля буквально кишела бандами всех мастей и расцветок. Это были и остатки разбитых петлюровских отрядов, и недобитые деникинцы, и какие-то «зеленые», воевавшие против всех, и, конечно же, многочисленные отряды батьки Махно, этого неуловимого анархистского атамана, который то заключал союзы с красными, то воевал против них, наводя ужас на мирное население.