Шрифт:
Бондарь Александр
Лёнька Пантелеев
Лит. римэйк
"Катит весело трамвай посреди аллеи.
Здесь гулял и здесь пропал Лёнька Пантелеев.
Жалко, что его не знал папа Гиляровский.
Он главы б не написал про воров хитровских."
Из песни А. Розенбаума "Лиговка".
Суд шёл к концу. В большом зале Ленинградского губсуда, где вот уже пятый день слушалось это громкое дело, было очень душно.
Публика толпилась в проходах, между скамьями и даже в коридоре, что примыкал к судебному залу. Комендант суда, весь в поту, охрип и сбился с
Слушалось дело известного бандита Лёньки Пантелеева.
Почти два года имя это наводило страх на владельцев булочных, кафе, мануфактурных магазинов и бакалейных лавок.
Лёнька Пантелеев был ужасом нэпманов и королём городской шпаны. Обыватели рассказывали друг другу легенды о его налётах, неслыханно дерзких, отважных, словно бы возвращавших случайного зрителя в старинные времена разбойников-рыцарей.
Профессиональный налётчик и артист где-то в душе, Лёнька любил всё делать на виду у публики. Без публики Лёньки не существовало, без публики он был - уже не он.
После каждого своего налёта Лёнька оставлял в
прихожей обчищенной им квартиры визитную карточку, изящно отпечатанную на меловом картоне, с лаконичной надписью: "Леонид Пантелеев - свободный художник-грабитель".
На обороте этой карточки Лёнька неизменно надписывал чётким, конторским почерком (сам он работал когда-то телеграфистом): "Работникам уголовного розыска с дружеским приветом. Леонид".
После особенно удачного ограбления Лёнька переводил по почте небольшую сумму денег в какой-нибудь университет или институт.
"Прилагая сто червонцев, - писал он, - прошу распределить оные среди наиболее нуждающих студентов. С почтением к наукам, Леонид Пантелеев".
Но больше всего он любил появляться в нэпманских квартирах в один из вечеров, когда там пышно и весело справлялись именины хозяйки, свадьба или чей-нибудь день рождения. О таких семейных торжествах Лёнька загадочными путями узнавал заранее.
Он всегда появлялся в смокинге, уже далеко за полночь, в
самый разгар пьяного веселья.
Оставив в передней двоих сообщников и сбросив шубу на руки онемевшей прислуге, Лёнька возникал, как жуткое привидение, на пороге столовой, где радостно и беззаботно гудело весёлое общество.
– Минутку внимания, - звучно произносил он, - позвольте представиться: Леонид Пантелеев. Гостей прошу не беспокоиться, хозяев категорически приветствую!..
В комнате сразу же устанавливалась могильная тишина, изредка прерываемая дамской истерикой.
– Прошу кавалеров освободить карманы, - продолжал Лёнька, - а дамочек снять серьги, брошки и прочие оковы капитализма...
Спокойно и ловко он обходил гостей, вытряхивая из них бумажники, драгоценности и всё, что придётся.
– Дядя, не задерживайтесь, освободите ещё и этот карман... Мадам, не волнуйтесь, осторожнее, вы можете поцарапать себе ушко... Молодой человек, не брыкайтесь, вы не жеребёнок, корректней, а то хуже будет... Сударыня, у вас прелестные ручки, и без кольца они только выиграют.
Не проходило и десяти минут, как все уже были очищены начисто.
– Семе-э-н, -
– Семе-э-н, - продолжал Лёнька всё с тем же французским прононсом, - займитесь выручкой.
Помощник, сопя и тяжело вздыхая, укладывал в большой кожаный мешок груду часов, бумажников, колец и портсигаров.
За столом по-прежнему царила тягостная тишина. Когда Семён оканчивал свое занятие, Лёнька снова отсылал его в прихожую и садился к столу.
Он молча наливал себе бокал вина и, чокаясь с хозяйкой, пил за её здоровье.
Потом, сделав изысканный общий поклон, он удалялся, не забывая оставить в прихожей свою визитку.
Сообщников Лёньки, конечно, мало обманывала эта игра. Им было отлично известно, что Лёнька легко может сдать любого из них агентам угрозыска, а может просто пристрелить. Лёньку Пантелеева они знали, как человека на редкость безжалостного.
И вот сегодня этот самый знаменитый Лёнька Пантелеев сидел на скамье подсудимых и ждал своего приговора. Нэпманские сынки, жуирующие пижоны с Невского, скучающие холёные дамочки, не знающие, как им убить время, бледные, густо намазанные кокотки из Владимирского клуба, изящные барышни ученицы каких-то балетных студий, в неимоверном количестве расплодившихся в первые годы нэпа, элегантные шулера с надменными профилями и графскими титулами, упитанные мануфактурные короли из Гостиного в кургузых, по колено, коверкотовых пальто, входивших тогда в моду, и в соломенных канотье, с беспокойным блеском в глазах, важные, с благородными седыми буклями, в чёрных кружевах, содержательницы тайных домов свиданий с отменными манерами и повадками классных дам и юркие, быстроглазые опытные карманники с Сенного рынка - вся эта алчная, пёстрая, шумливая человеческая накипь тех лет стремительно захлестывала коридоры, проходы и лестничные площадки губернского суда.
Разношерстная, многоголосая людская каша неудержимо тянулась к процессу, к его пикантным подробностям и, конечно же, к скамье подсудимых, на которой, впереди своих дружков-сообщников, сидел молодой худощавый парень с озорными цыганскими глазами и невесёлой заученной наизусть улыбкой, сидел он, король этой уголовной толпы, её дешёвый кумир и её страх, - Лёнька Пантелеев.
Чувствуя жадное любопытство взвинченной публики, Лёнька охотно, с удовольствием даже, давал показания, живописно рассказывал о подробностях, старался с юмором отвечать на вопросы.
Когда допрашивали свидетелей, он слушал с насмешливой кривой улыбкой их показания, часто поворачивал лицо в зал, разглядывал публику и поощрительно улыбался хорошеньким дамочкам.
Прямо перед Лёнькой сидел его адвокат Миша Маснизон. Это был щеголевато выряженный и на редкость тщеславный молодой человек. Защитником Пантелеева он стал совершенно случайно, и тот факт, что, вот, он участвует в таком громком процессе, защищая здесь не кого-нибудь, а главного подсудимого, и что всё это действо идёт при таком стечении публики - это невероятно разогревало Мишину голову, ему казалось, что и не Лёнька, а он, Миша Маснизон, здесь настоящая знаменитость.