Лента Mru

Смирнов Алексей Константинович

Приезжие вышагивали след в след; женщина шла последней. На ней были старые джинсы и легкая блузка; за спиной приютился тугой рюкзачок. Талию перетягивал – да и вся эта женщина казалась какой-то перепоясанно-перетянутой – широкий пояс черного цвета; очки, похожие на велосипед, наполовину скрывали лицо. Подстриженная под мальчика, и даже под очень маленького и бесправного мальчика, который не посмел возразить жестокому цирюльнику, то есть предельно коротко, приезжая сжимала лямки рюкзака и жевала резину. Челюсти приезжей так и ходили

ходуном-шатуном преувеличенной амплитуды. Голова ее медленно, как перископ, поворачивалась на ходу то влево, то вправо, контролируя ситуацию.

Все трое двигались целеустремленно и не разменивались на дешевые мелочи: шли мимо пива и мороженого, мимо проснувшихся после недолгого сна баров и сувенирных базаров, мимо фотографа и весов, мимо турникетов и банкоматов. Мы, хотя и не ждали ничего необычного, разочарованно мигнули: взошедшее солнце слепило взор. На выходе из здания аэровокзала Ярослав Голлюбика остановился, не без труда запихнул в шорты огромную лапу, достал крошечный телефон и коротко доложил:

– «Зенит» прибыл на место. Выдвигаемся вперед, начинаем движение.

Он выслушал ответ и, не отключаясь, обернулся к спутникам:

– Спрашивают, нет ли желания высказаться, что-то передать? Заявить претензии? Патрон предупреждает, что там, внизу, – Ярослав указал себе под ноги, – связь, скорее всего, прервется. Туда не проникают радиоволны.

Подумав, он исправил ошибку и перестал указывать вниз, ибо вспомнил, что сперва им придется подняться в горы.

Наждак почесал в голом затылке:

– Передать? Я бы привет передал, но некому. Я детдомовский.

Вера Светова на секунду задумалась.

– Жалко, что город не успеем посмотреть, – сказала она капризно. У нее вышло очень правдоподобно. Вообще, когда Вера Светова приходила в особенное оперативное настроение, нельзя было понять, шутит она или говорит всерьез.

Ярослав послушно передал жалобу.

– Жалеть не велено, – успокоил он Веру. – Товарищ генерал говорит, что ничего хорошего тут нет. Клоака.

– Тогда ладно, – отозвалась светофорова.

Голлюбика, обременившись последним напутствием, дал отбой. Он спрятал сотового малютку и вспомнил, как в первый раз взял его неудобно и, видно, сделал ему больно, тот пронзительно пискнул. Они спустились по лестнице; Наждак ступил вперед, дверь такси суетливо распахнулась.

– К пещерам, – хрипло выдохнул Наждак, всовываясь в салон.

Шофер, напрягшийся от алчности, был готов ехать куда угодно. Наждак попятился, высвободился, отворил заднюю дверцу, бросил сумку, пропустил вперед Веру и следом уселся сам. Ярослав Голлюбика занял переднее сиденье.

– К самим пещерам не надо, – приказал он небрежным тоном. – Остановишься за полкилометра. Хотим поразмяться, полюбоваться видами.

– Ясно, – водитель был с ним полностью согласен. – Туристы? Диггеры? Или спелеологи? – он покосился на поклажу седоков, оценивая бедность экипировки.

– Еще чего! –

легко рассмеялся Голлюбика. – Что мы, психи? – Он зачем-то постучал по ракеткам. – Так – побродить чуток, шашлыков поесть.

– Ага, – кивнул шофер и прытко объехал бестолкового чайника. – Я там нынче проезжал. Что-то пусто! Обычно они начинают ни свет, ни заря. А сегодня закрыто.

Вера Светова и Наждак переглянулись.

– Пещера закрыта? – осторожно спросила Вера.

– Ну, кто же ее закроет? Закрыт балаган, который рядом. И билетная касса. Кассы, точнее, нет вообще, она у нас ходячая. Загуляла, наверное… Ремешок накиньте, – спохватился шофер.

– Не люблю ремешков, – отказался Голлюбика. – Да ты, командир, не бойся, мы заплатим, если будут проблемы. А что – контролер там любитель? – Он щелкнул себя по горлу, и по салону прокатилось звонкое эхо.

– На такой работе станешь любителем, – усмехнулся тот. – Чем ему там заниматься? Книжки читать?

– А хоть бы и книжки, – подал голос Наждак. Не слишком начитанный, он болезненно относился к этому пробелу, и всякое упоминание о печатном слове возбуждало в нем ревнивое уважение.

– Да я так просто, – шофер пошел на попятный, расслышав в голосе пассажира неудовольствие. – Мне-то самому читать некогда. Колесишь целый день, чинишься, заправляешься, отстегиваешь…

Голлюбика, не говоря ни слова, повернулся назад и уставился на дорогу. Туманное утреннее молоко успело скиснуть и хлопьями стлалось по мокрой траве. Путь был открыт и свободен, городишко быстро закончился, и машина летела в горы. Ярослав Голлюбика по привычке скосился на зеркальце: пусто и сзади. Они ползли по ленте обманчивой одинокой мурашкой, таящей в себе созидательное разрушение.

Наждак, боясь подвоха, сверлил колючим взглядом безобидный затылок водителя. Попавшись на вытяжном шкафе, он видел измену во всем – даже в зеркале, и это последнее открытие, с учетом невесть где шлявшегося Зевка, было простительно. Водитель рулил, догадываясь, что смерть, которая и так постоянно маячит за левым, как утверждает наука, плечом, приобрела материальную форму. Он свернул с шоссе, и теперь они ехали по каменистой дороге, забиравшей вверх.

– Далеко еще? – зловеще осведомился Наждак.

От грубости, сквозившей в вопросе, шофер поежился.

– Рукой подать! Вон, видите – площадка? – он выпустил руль и указал направление.

– Тормози, – велел Голлюбика.

– Здесь? – удивился шофер. – Могли бы… – Празднуя труса, он тут же обругал себя за радушие и услужливость. Какое ему, к дьяволу, дело? С этими пассажирами было что-то неладно. В пещеру, с утра пораньше, налегке… Секретные переговоры. Враждебное поведение. Уединенное место…

Машина остановилась. Наждак выпрыгнул и быстро огляделся по сторонам. Городок зеленел далеко внизу; где-то ровно шумел водопад. Было холодно. В прозрачном небе парила голодная, хищная птица.