Леон
Шрифт:
Я поднялся на помост, огражденный ажурной деревянной балюстрадой. Во рту было очень сухо и горько. Чувство было, будто меня вызвали к доске, а я даже не знаю, какой сегодня урок.
– Какого рода конфликт произошел между вами и Ойгой Топотуном? – ровно спросил судья.
– На уроке он… обижал моего младшего брата. Пускал ему в спину детское проклятие «игла».
– За это вы решили проклясть его на смерть?
– Я не проклинал его. После уроков, свидетели точно описали, мы с моим старшим братом догнали Ойгу. Мы ударили его
– Он умер не от побоев.
– Я не проклинал его, – повторил я беспомощно.
– Вы сказали: «А что, если я тебя сейчас прокляну?»
– Я сказал. Но это была только угроза. Я просто ударил его.
– Кулаком?
– Я был зол. Мне было обидно за брата. Его оставили после уроков. Я ударил Ойгу, но…
– Ваши пояснения приняты.
– Но я не убивал его!
– То есть вы отказываетесь признать вину.
– Я не убивал его.
– Пригласите свидетельницу Джану, – сказал судья, глядя мимо меня.
У меня помутилось в глазах.
Откуда-то из толпы вывели – почти вынесли – Толстую Джану, очень бледную и потому похожую на зефирное пирожное. Она прятала глаза и постоянно прикрывала ладонью рот. В руках судьи я увидел пояс, сплетенный из цветных полосок ткани; я заморгал: это был не тот пояс. Свой бы я сразу узнал.
Джану о чем-то спрашивали. Какую-то чушь: вроде того, как долго она замужем, и не против ли воли ее выдавали. Джана почти сразу начала реветь, и ее приходилось переспрашивать по несколько раз. Наконец, потеряв терпение, поднялся тот самый медико-магический эксперт, сухой старик, с которым я за всю жизнь не сказал и пары слов.
– Попрошу внимания! Согласно доносу, мы обыскали жилище вот этой женщины, Джаны, и нашли в нем пояс с ярко выраженными свойствами! Это заклятый пояс, и беременная женщина, однажды надев его, лишается ребенка!
Толпа загудела.
– На первом допросе Джана показала, что пояс сплел для нее Леон Надир… Так ли это?
Джана ревела, губы ее потеряли форму и не могли ни отрицать, ни подтверждать.
– Леон Надир, вы производили для Джаны пояс с подобными свойствами?
Хитро поставленный вопрос. Если бы он спросил, мой ли пояс в руках у судьи – уверенно бы ответил «нет».
Я промолчал. И мое молчание устроило медико-магического эксперта. Он кивнул и вернулся на свое место.
– Приговор будет оглашен в этом же зале, завтра, в десять утра! – сообщил судья.
Снова зашевелилась, загалдела публика. Я увидел, как стражники выводят Эда – тот совсем впал в отчаяние. Мои родители сидели по-прежнему неподвижно: мать, судя по лицу, ушла глубоко в себя, как улитка, забившаяся в ракушку.
Зато отец смотрел на меня со странным выражением, очень похожим на гордость.
Смертник
Да, я несовершеннолетний. Но и преступление особо тяжкое. А значит, завтра в десять утра в суде объявят, что голове не место на моих плечах. Это в лучшем случае.
Лина все-таки выдала меня. Но почему пояс был другой?
Почему я не рассказал суду, как все было? Что Джана обманула меня, придумав сосновую лихорадку? Может, потому, что они мне заранее не верили?!
А Джана не такая дура, пояс она все-таки сожгла. Но кто-то, узнавший о том моем преступлении, подкинул ровно такую же улику заново – как отягчающее обстоятельство. И этот кто-то был маг, настоящий, могучий, куда искуснее меня или отца. Но зачем?!
Меня отвели в прежнюю камеру. Закрылась железная дверь, и несколько раз повернулся ключ в замке. Я невпопад вспомнил о своем магазине: что думают покупатели, ведь прежде никогда не случалось, чтобы магазин был заперт несколько дней подряд? Или весть уже разлетелась по городу и все-все знают, что я убийца?!
Потом я вспомнил, как смотрел на меня отец. Померещилось мне – или гордость в самом деле была в его взгляде?
Он рассказывал сказки о волшебниках-воинах и волшебниках-плутах. Он всю жизнь ждал от меня… чего? Что я стану магом, что я прокляну кого-нибудь на смерть?!
Я сел на узкую жесткую койку. На деревянном столе, темном, покрытом слоем жира, стояла кринка с молоком и лежала краюшка хлеба. Свет пробивался сквозь окошко под потолком – вечерний свет. Я попытался определить, который час – но не справился.
Не может быть, чтобы меня казнили сразу после приговора. Пройдет время. Пару недель или даже месяц. Я буду смотреть, как свет разгорается по утрам и гаснет по вечерам, и я буду счастлив; я буду спать, сколько захочу. И уже никто не погонит меня в школу и не заставит чертить порталы. Нет, все не так плохо; от приговора до казни можно прожить целую жизнь. Это нетрудно, особенно если ты молодой…
Но кто же проклял вихрастого Ойгу?
Луч из окошка, перечеркнутый тенью прутьев, передвигался по каменной стене как-то очень быстро. Коснулся кринки и хлеба на столе, поднялся выше, остановился напротив моих глаз. Я мигнул.
«Жить хочешь?»
Слова были выцарапаны на стене, хотя я точно знал, что секунду назад их здесь не было. Может быть, они были незаметны в полумраке, а теперь, в солнечном луче, проявились?
– Хочу, – сказал я шепотом, не зная, к кому обращаюсь. – Очень хочу жить.
«Тогда ныряй в кринку».
Я кулаками протер глаза. Луч поднялся выше, и новые слова оказались выцарапаны на стене прямо над старыми.
Я вспомнил рассказы отца.
В старину маги были повелителями людей и стихий. Они проходили сквозь стены и доставали с неба звезды. Они умели нырять даже в чашки с молоком; поэтому арестованных магов содержали, заковав в цепи и окружив графическими заклинаниями. И, разумеется, настоящему магу никто не предложил бы выпить молочка в тюрьме.