Леопард
Шрифт:
— И тем профессиональнее он работает, — сказал Бельман. — И вспомните, Тони Лейке применять насилие было не впервой. Невозможно столько времени прослужить наемником в Африке и не запачкать руки. Они у него в крови. Как и у вас.
— У меня руки в крови? — воскликнул Олтман, внезапно придя в ярость. — Я позвонил Элиасу Скугу из дома Тони, чтобы навести вас на его след. Это у вас руки в крови, раз вы не выполняете свою работу. А еще у шлюх вроде Аделе и Мии и у таких убийц, как Тони. Если не…
— Прекратите,
Олтман закрыл глаза, поднял руки и покачал головой:
— Со мной все в полном порядке. Давайте расставим все точки над «i».
Юхан Крон посмотрел на своего клиента, потом на Бельмана и снова уселся на диван.
Олтман глубоко, с дрожью, вздохнул. И продолжил:
— Примерно после третьего убийства Тони, разумеется, понял, что очередное письмо вовсе не обязательно от того, за кого автор себя выдает. Но он все равно продолжал убивать, и все более ужасными способами. Как будто хотел запугать меня, заставить отступиться, хотел показать, что так и будет убивать всех нас, пока не доберется до меня.
— Или же хотел избавиться от свидетелей, которые могли видеть его с Аделе, — заметил Бельман. — Он знал, что в Ховассхютте вас было всего семеро, просто не имел возможности выяснить все имена.
Олтман засмеялся:
— Еще бы! Он наверняка съездил в Ховассхютту, чтобы заглянуть в гостевую книгу. И нашел там только след от вырванной страницы! Тони-пони!
— А вам-то к чему было продолжать все это?
— Что вы имеете в виду? — Олтман снова насторожился.
— Вы же могли сообщить обо всем в полицию анонимно. Или вы тоже хотели, чтобы все свидетели исчезли?
Олтман склонил голову набок, почти коснувшись ухом плеча.
— Я уже говорил, комиссар. Иногда не так просто уследить за всеми причинами, по которым человек делает то, что он делает. Подсознанием управляет инстинкт выживания, и поэтому иногда оно более рационально, чем осознанная мысль. Возможно, подсознание поняло: для меня будет спокойнее, если Тони уберет всех свидетелей. И никто не сможет рассказать, что я тоже был там, или в один прекрасный день узнать меня на улице. Но на этот вопрос мы ответа никогда не получим, правда?
В печке потрескивали поленья.
— Но зачем, скажи на милость, Тони Лейке понадобилось отрубать свой собственный средний палец? — спросил Бьёрн Холм.
Он уселся на диван, а Харри изучал содержимое аптечки, обнаруженной в глубине кухонного шкафчика. Там нашлось еще несколько бинтов. И кровоостанавливающая мазь. Согласно дате на тюбике, мазь произведена всего два месяца назад.
— Его заставил это сделать Олтман, — сказал Харри и повертел маленький коричневый пузырек без этикетки. — Ему нужно было унизить Лейке.
— Ты сам не веришь в то, что говоришь.
— Разумеется, я
— Да? Здесь нет ни единого отпечатка пальцев, который не принадлежал бы Лейке, ни волоска, который не был бы таким же иссиня-черным, как волосы Лейке, ни единого следа ботинка, отличающегося от следов ботинок Лейке сорок пятого размера. А у Сигурда Олтмана пепельные волосы и сорок второй размер, Харри.
— Он просто хорошо убрал за собой. — Харри опустил пузырек в карман.
— Хорошо убрал? Место, вероятнее всего, не имеющее отношения к месту преступления? Тот самый Сигурд Олтман, который преспокойно оставил большие жирные отпечатки пальцев на письменном столе в доме Лейке на Холменвейен? Притом что ты сам сказал — он плохо убрал за собой в хижине, где убил Одда Утму? Я в это не верю, Харри. И ты тоже не веришь.
— Черт! — заорал Харри. — Черт, черт.
Он уронил голову на руки и уставился в столешницу.
Бьёрн Холм взял один из металлических кусочков, найденных под мойкой, поскреб желтый налет.
— Кстати, я, кажется, знаю, что это такое.
— И что же? — сказал Харри, не поднимая головы.
— Железо, хром, никель и титан.
— Что?
— В детстве я носил брекеты. И когда подгоняли новые брекеты, проволоку сгибали, а ненужное обрезали.
Харри вдруг поднял голову и уставился на карту Африки. Он смотрел на государства, очертания которых соединялись друг с другом, как фрагменты пазла. И на Мадагаскар, который был сам по себе, словно фрагмент, который не встал на место.
— У зубного врача…
— Тихо! — сказал Харри и поднял руку. Теперь он знал. Кое-что как раз встало на место. Не было слышно ничего, кроме потрескивания огня в печке и порывов ветра за окном, которые явно усилились. Два фрагмента мозаики, лежавшие далеко друг от друга, на разных концах доски. Дед со стороны матери в Люсерене. Отец матери. И фотография в ящике стола в туристической хижине. Семейная фотография. Эта фотография принадлежала не Тони Лейке, а Одду Утму. Артрит. Что Тони про него сказал? Не заразное, а наследственное. Мальчик с крупными, торчащими вперед зубами. И взрослый мужчина с плотно сжатым ртом, словно он скрывал какую-то мрачную тайну. Прятал свои собственные гнилые зубы и брекеты.
Камень. Коричнево-черный камень, который он обнаружил на полу ванной в туристической хижине. Харри сунул руку в карман. Камень все еще был там. Харри бросил его Бьёрну.
— Скажи мне, — сказал он и сглотнул слюну. — Я это нашел. Как ты думаешь, это не может быть зуб?
Бьёрн поднес предмет к свету. Поскреб камушек пальцем.
— Вполне.
— Надо возвращаться, — сказал Харри и почувствовал, что волосы у него на затылке встали дыбом. — Немедленно. Черт, их убивал вовсе не Олтман.