Лес
Шрифт:
– Пойдем же!
Дорожка плутала, и Ракитский совершенно не понимал, как она вообще умещается в пределах маленькой серой комнаты. Но тут впереди показался выход. Ракитский облегченно вздохнул и крикнул:
– Мы пришли!
Но ему никто не ответил. Он крикнул еще раз и почувствовал новый приступ страха. До выхода из комнаты оставалась пара шагов.
«Что-то случилось, – понял Ракитский. – Что-то случилось страшное». И он обернулся.
Больше всего он боялся увидеть перед собой стену пламени. Но вместо этого вдруг понял, что находится в совершенно другом помещении – словно не существовало ни дорожки посреди огня, ни серых стен, ни самого проклятого дома, ни взорванного джипа за окном. Собственно,
Скованный и вконец напуганный, Ракитский не хотел смотреть назад. Ему было достаточно уже увиденного – к тому же, он решительно не понимал, зачем и почему видит все это.
На стене, рядом с библиотечной дверью висел большой информационный стенд, оклеенный иконами. Но это были не настоящие, храмовые иконы, и даже не такие, каким молятся в особом углу набожные семьи, – а просто вырезанные из газет и журналов репродукции икон. Статьи, размещенные рядом, повествовали, видимо, о житии святых, о соблюдении каких-нибудь церковных правил, или содержали тексты молитв. Отдельные фрагменты были написаны от руки. Ракитский поднял взгляд на верхнюю часть стенда, над которой располагалась продолговатая тусклая лампа, и прищурился.
«Бог есть любовь» – прочитал он, словно школьник, по слогам.
Слева от Ракитского, не оборачиваясь, прошел мальчик. Он был в вязанном джемпере и брючках и внешне походил на отличника, но то, что он, похоже, собирался сделать сейчас, никак не походило на поведение отличника. Похоже, мальчик находился в самом начале «подросткового периода» (как любят говорить взрослые). Достав из кармана черный маркер, «отличник» принялся перечеркивать тексты и лики святых крестами – не церковными, а самыми обыкновенными, какими играют в крестики—нолики, но старался, чтобы каждый крест перечеркивал газетную вырезку полностью – от одного угла до другого.
– Эй, – тихо позвал Ракитский. – Слышишь меня, не надо.
Но мальчик не замечал присутствия еще одного человека. Когда Ракитский понял, что тот собирается сделать, то не захотел больше смотреть и резко отвернулся. Его взгляд оказался перед стеной, выкрашенной в светло-зеленый цвет, каким обычно ученики размалевывают школьные стены. Черным маркером – таким же, как у мальчика – на стене было выведено единственное слово: «Смотри».
Когда Ракитский развернулся, стенд уже горел в нескольких местах. Пламя охватывало тексты, проглатывая их без всякого почтения и страха, и перекидывалось на строгие и умудренные жизнью лики святых. Те восприняли надвигающуюся катастрофу стоически, принимая – один за другим – мученическое уничтожение. Лишь печальные глаза Николая Чудотворца, как показалось Ракитскому, еще долго смотрели на него – уже не с иконы, а проступая из обугленного черного квадрата. Поглотив газетные вырезки, огонь принялся за сам стенд, но он оказался не таким податливым – чернел, но ярким пламенем не расцветал. По воздуху разлился ощутимый запах гари – это занялось пламенем огромное слово «Любовь». Мальчика поблизости уже не было.
«Убежал, засранец!» – решил Ракитский. Увиденное лишило его сил – он не стал оборачиваться, а просто попятился, словно желая наткнуться на мягкий диван, упасть в него и не вставать… очень долго не вставать и ни о чем не думать. Но тут наваждение кончилось, и Ракитский снова обнаружил себя в доме: он стоял в том самом предбаннике, но перед закрытой дверью – совсем как в тот момент, когда только вошел сюда. Неожиданно быстро очнувшись и забыв только что увиденное, Ракитский принялся дергать дверь, а затем и стучать по ней, но ничего не помогало –
Ракитский пребывал в смятении – он хотел выскочить во двор, схватить мужика в ушанке за грудки, прижать к стене и… Но последний эпизод – со школьной рекреацией и мальчиком, поджигающим стенд, просто уже ну никак не укладывался в голове. Ракитский понял, что имеет дело с чем-то куда более серьезным, чем показалось вначале.
– Эй! – крикнул он, выбежав из дома. Мужик все так же сидел на лавочке с невозмутимым видом. – Может быть, ты объяснишь, что здесь происходит?
Мужик молчал и не двигался.
– Что за дела?! – разозлился Ракитский. – Дом горит, козел не видит?
Он отчаянно жестикулировал, показывая на пылающий дом. Пламя выедало его изнутри, оставляя несъедобную кожуру – кирпичную облицовку здания. Увидев, что пожар перекинулся и на первый этаж – вспыхнула кухня вместе со всей посудой и чаем «Весна», заполыхала лестница – Ракитский понял, что дому осталось совсем немного.
– Помогите же мне! – отчаянно заорал он. – Там вся моя жизнь горит! Там… там жена моя, слышите, слышишь! Лесник! А! – Ракитский продолжал взывать к сознательности странного незнакомца, но при этом не мог отделаться от внезапно охватившего странного чувства: будто все, что он произносил, насквозь фальшиво – возгласы, и жесты, и все поведение его здесь, и само присутствие. Его накрыло омерзение к собственным действиям, презрение к самому себе – настолько сильное, что Ракитского натурально затошнило.
– Это все нереально, – засмеялся Ракитский вслух. – Это все невозможно!
Впервые осознание нереальности, невозможности и даже глупости произошедшего переживалось Ракитским как спасительное – он цеплялся за нереальность как за соломинку. Потому что даже невозможность объяснения – это в какой-то степени объяснение. Он объяснял происходящее тем, что случилось невозможное, – и успокаивался.
Его развеселило то, что он не увидел во дворе никаких следов пожара, да и вообще присутствия своего джипа. А это наверняка означало, что никакого пожара не было! Что машина все так же ждет его возле снежной пустыни. Что сейчас он заведет ее и уедет. И никогда никому не расскажет о том, что здесь случилось. Могила!
– Баллон! – закричал, внезапно вспомнив, Ракитский. – Там на кухне баллон! Беги отсюда, мужик, ну че ты сидишь?!
Он трусливо отбежал от дома, снова крикнул неподвижному незнакомцу, а затем махнул рукой и быстрым шагом отправился по дороге, которая и привела его к этому странному месту. Чертыхаясь и ругая последними словами мужика, он внезапно подумал то, что не приходило в голову раньше: интересно, почему он вообще посчитал этого странного человека лесником? Разве в лесу можно повстречаться только с лесничим? Нет, ответил он сам себе: в лесу еще водится леший.
Отойдя на значительное расстояние от дома и ощутив, что страх отступает, он позволил себе повернуться. И понял, что взрыва не будет.
Дом стоял на прежнем месте, и в то же самое время это уже был не дом. Вернее, не тот дом. Остался кирпичный остов, обезображенный следами страшного пожара – но самого огня не было. Более того, весь внешний вид дома (а внутреннего просто не было: в пустых оконных проемах второго этажа зияла пустота, на первом росли мощные деревья, и их сильные ветви выдавливали кирпичи из кладки, постепенно разрушая стену) свидетельствовал о том, что сгорел он сотни лет назад, на заре времен. Нет, это было, конечно, преувеличением впечатленного Ракитского, но дом выглядел настолько старым, давно сгоревшим, что ожидать от него взрыва баллона с газом мог только идиот. Каким Ракитский и чувствовал себя теперь.