Лесной дом
Шрифт:
– Хороший меч, богатырский. Только мне не вместно мечом махать, у меня «миротворец» есть, но знаю я, кому он впору будет. А ну, богатырь земли русской, Вадька! Тебе ж говорю, иди сюда, так, давай руку...
Взмах клинка - и тяжёлые темные капли падают на траву, потом на сталь. Аж зашипела кровь, как закипела, вмиг впитал ее клинок как живительную воду, полыхнул светлым пламенем и обратно стал мечом обычным. Вадька смотрел на это действо завороженно: вот ведь, в одну ночь и сила богатырская прибыла, и мечом-кладенцом обзавелся! Оказывается, обычные кузнецы их куют, мечи волшебные... Иль не совсем обычный кузнец,
Да, и какого дива еще насмотришься за ночь-то сегодняшнюю.
Дальше опять вмешалась воструха и увела-таки молодых спать-почивать, любиться да плотью объединяться.
А гуляние людей и нелюдей продолжалось. Как-то незаметно к реке перебрались, а потом и вовсе с деревенским хороводом смешались. То ль девки в венках цветочных, то ль навки - не разобрать... Пары через костер прыгают, чтоб союз прочным был, Фрол с Варварой тоже перемахнули, Варвара с визгом, Фрол с гиканьем. Степанида с мужиком здоровым, тем, что Рогдаем назвался, те тихо так, только выдохнули одновременно. Даже старый мельник на гулянье пришёл, стоит в сторонке, на посох опирается, глаза щурит...
ГЛАВА 21.
– Славе-е-ен!!!
На звук отворяемой двери воевода приподнялся в кресле: быстро ж, одначе, обернулся сын. Неужто под дверью подслушивал? Но на пороге явился взору отнюдь не сын родной, а вовсе незнакомый вой в добротной запыленной одежде да с письменной сумою через плечо.
– Будь здрав, воевода Иван Данилович!
– И ты буде здрав... гляжу по одежке, государев человек?
– Истину глаголешь, воевода, государев! Петр Редька!
«Это ж где я так погрешил, что покой мой закончился? То одно, то другое! Как из кадушки лягушки. На скорого вестового не похож - они, вестовые, по-другому одеты бывают... И ведут себя зело борзо, на пороге не мнутся, сразу государеву волю объявляют да бумаги в нос суют. Даже порой на образа не перекрестятся вначале... А этот вон, чинный, шапку снял, перекрестился, стоит меньжуется на пороге. Неужто про кончину Лисовского так быстро весть дошла? Только вчерась было-то... Нет, не может быть...»
– Проходи в горницу, государев человек Петр Редька, банька топится, хочешь - подожди, хочешь - водой из ушата окатись да за стол пожалуй. Ты с делом каким аль с нуждой?
– С превеликим удовольствием баньку, воевода! Только вели слово молвить сначала!
– Хм... Велю! Молви, Петр Редька!
– Мне, боярин воевода Иван Данилович, приказано скакать вперед и упредить тебя, что следом едет сын государев, царевич Иван, едет он малым посольством к басурманину Алаю. Сам-то царевич в трактире местном остался, а меня вперед послал... Посольство не пышное, царевич-то у тебя отобедает, в баньке попарится, кого из воев еще посоветуешь взять, возьмет да дальше тронется...
– Великая честь для нас!
– сказал вслух воевода, а про себя подумал: «Вот ведь принесла же нелегкая!»
***
Ложе травой пахнет... А жаркие губы любимой - малиной... Небо уже светлеет, но звездочки еще не погасли... Рассвет, сейчас девки из села венки в реку отпускать будут...
Славен погладил спину жены... Жена - слово-то какое, его же-на.
Полянушка... родная и самая близкая. Вот чувствовал он теперь всем естеством своим близость бескрайнюю, счастье безмерное. И дело не в жаркой ночи любви, точнее не только лишь в ней, а в чем-то другом -
Поляна повернулась, руку на грудь положила. Славен коснулся тонкого запястья:
– Что это? Ритуальный рисунок?
– Что ты, это шрам, с детства. Раньше заметнее был, воструха лечила, лечила, да так и не залечила... Я не помню, как там было, воструха говорит: кипятком обварилась, а потом лечили плохо.
– Красивый. Как цветок! Я думал, специально метка тебе сделана, - Славен улыбнулся.
– Ах-ха-ха, скажешь тоже, метка! Чтобы не потерялась!..
– смех рассыпался серебряным колокольчиком.
– Да теперь никуда уж не потеряюсь, сама мать земля нас связала... Смотри, светает уже... Надо собираться...
Поляна встала, ничуть наготы не стесняясь, аж залюбовался ей: до чего ж хороша, волосы шёлковые распущены, изгибы тела чуть прикрывают. Славен не выдержал, снова потянулся к молодой жене, увлекая её на ложе...
Снова как будто сжимается что-то внутри, струною натягивается до дрожи, до одури, все труднее и труднее себя держать... Глухие стоны её, голосом низким, не обычным, откуда-то из глубины души. Привстает на ложе, жадно губы Славена губами ловит, а вот уже не губы - грудь, живот... Славен стан её тонкий обхватывает - приподнять, вот так, тоже до груди дотянуться, вишнями сосков манящей...
Руки, её такие нежные руки, они везде, без стыда и робости гладят, ласкают, дразнят. Нет сил держаться больше, слиться с ней здесь и сейчас! Взять её всю, взамен отдав всего себя... Ноги её сжимают его бедра, тело с его телом сливается в едином движении, в едином порыве и в едином крике...
Чтобы потом обессиленными лежать на спине и смотреть в розовеющее небо. Вот уж утренняя зорька занялась, пора идти, значит, ночь летняя коротка. Самая короткая ночь в году, но самая сладкая.
– Сначала на мельницу зайдем, все ж по пути, а оттуда на лодке до крепости.
– Хорошо придумал, муж мой, - Поляна улыбнулась, не хуже солнышка улыбкой освещая.
Муж! Как звучит хорошо! И вообще, все хорошо!
***
Солнце уж к полудню движется, а у воеводы постель не примята даже.
Иван Данилыч пребывает в растрёпанных чувствах.
Ну нет, это ж надо! И где же все-таки он так провинился? Вот Славен! Вот ведь жук! Поутру здрасте вам: вот моя жена перед богом и людьми! В воскресенье отец Михаил обвенчает. И баста! И отец не указ!
– Да понятно, что дело молодое и кровь кипит, но как быть-то? И еще девица эта, вернее сегодня уже точно не девица, лицо-то у сыночки, как у сытого кота. Так вот, как быть-то?
– воевода обращался к верному дядьке как к последней инстанции.
– Ежели она Евпатрида дочь пропавшая, то негоже получится, что твой сын с ней как с девкой дворовой попрелюбодействует. Обвенчаться бы надо... Еще если Евпатрида дочь, то все ладно будет, Евпатрид у государя всегда в чести был, росли оне вместе.
– Ага, а ежели нет?! Ежели Славка с простолюдинкой повенчается? А ведь государь за него племянницу сватать хотел.
– Так он повенчается. Как есть повенчается. И насрать ему, простолюдинка она иль урожденная боярыня. Видал, как сверкал зенками поутру? Мужик! Да, кхе... и я бы на такой женился, и не послушал бы никого. Огонь девка!