Лета 7071
Шрифт:
Малюта стоял в толпе, теснившейся рядом с приказным людом, — страшное лицо его сразу бросилось в глаза Мстиславскому. Он уже знал его: прибывший в Москву Малюта явился в думу и, безошибочно выбрав среди прочих бояр его, Мстиславского, молча сунул ему под нос царский перстень. Не царский перстень в руках этого человека поразил тогда Мстиславского — царь довольно часто снимал с пальца свою печатку, чтоб уполномочить исполнителей своей воли, — сам этот человек поразил его, поразил до глубины души, до самых-самых ее укромин. В нем было что-то такое, чего Мстиславский ранее никогда не видел в людях. Он как будто вышел из самых глубин
Он объявил тогда в думе, что привез царских израдцев, пойманных животами по царскому слову, и предупредил, чтобы не смели вступаться в его дело.
Больше в думе он не появлялся… Никто о нем не знал ничего: кто он и откуда, чем занимается в Москве, где бывает, с кем встречается, не знали его дела, в которое не должны были вступаться, и ломали головы, стараясь его разгадать. С его появлением даже то бояре и окольничие, которые держали сторону царя, попритихли, поджали хвосты — и по их душам прометнулся острый озноб жути, исходившей от этого человека.
Мстиславский нарядил за ним тайную слежку, но, кроме того, что по ночам он спит в застенке, под дверью темницы, в которой держали привезенных им опальников, да того, что днями толчется в Китай-городе на торгу, сиживает в кабаках да присматривает за подворьем Данилы Адашева, ничего большего тайные доводцы не довели о нем Мстиславскому. Мстиславскому, однако, и того было достаточно, чтоб догадаться, какое поручение царь дал этому человеку. Он чуть-чуть поуспокоился: царь как будто бы не замышлял пока ничего коварного, и дело Малюты было самым обыкновенным. Но Малюта, сам Малюта, не шел у Мстиславского из памяти, и каждое воспоминание о нем по-прежнему заставляло его сжиматься от жгучего озноба. Вот и сейчас холодная сгусткость вползла к нему в грудь и присосалась, как пиявка, к самому сердцу. И чувствовал Мстиславский, что это был не страх, это было что-то другое, неведомое ему, еще не испытанное и неодолимое, чего душа его никогда не сможет перебороть.
Мстиславский вздыбил коня, безжалостно секанул его плеткой — быстрей, как можно быстрей хотелось ему убраться от взгляда Малюты. Конь стремглав понес его через площадь…
Это было бегство, бегство от одного лишь взгляда Малюты, и Мстиславский со стыдом сознавал это, но поделать с собой ничего не мог. Осадив коня перед боярами, он с облегчением оглянулся назад.
Стоявший неподалеку боярин Кашин удивленно сказал ему:
— Что ты так, боярин, — как от погони?
— Конь горячится, — как можно спокойней ответил Мстиславский и, поколебавшись мгновение, вплотную подъехал к Кашину. — Весна-то, весна какая спорая! — сказал он, будто в простомыслии, но, помолчав, погладив коня по холке и еще раз кинув быстрый взгляд на противоположную сторону площади, откуда только что примчался с такой поспешностью, уже совсем иначе, с потаенным смыслом, вызывая Кашина на разговор, прибавил: — Что-то она принесет нам?..
— А чего ты ждешь, боярин? — тоже не без тайного смысла спросил Кашин.
— Доброго не жду, худого не страшусь. — Мстиславский поозирался по сторонам — к ним никто не прислушивался, и он продолжил, из пущей осторожности приглушив голос: — Нынче в кустах не
— Да где их ему взять?! — усмехнулся Кашин.
Мстиславский посмотрел Кашину в глаза — прямо, испытующе, медленно, с нажимом на каждое слово, проговорил:
— Нынче, боярин, либо петля надвое, либо шея с плеч.
— О чем ты, боярин? — вновь усмехнулся Кашин, но усмешка его вышла лукавой, надменной.
— Об том, что мы уже дозволили накинуть на свою шею петлю, а измешкаемся, оплошаем, не пойдем засобь 166, так и затянется петля.
— Не разумею тебя, Иван Федорович, больно мудрено речешь ты…
— Разумеешь, боярин, — сказал спокойно Мстиславский. К чему лукавить?!. Забота у нас нынче едина… и намерения едины!
— Я твоих намерений не ведаю, Иван Федорович.
— Зато я твои ведаю… Не обессудь!.. — поспешил оправдаться и успокоить Кашина Мстиславский. — Не со злым умыслом доведывался про них.
— Не про меня твои изощрения, Иван Федорович, — сказал еще жестче Кашин, перебив Мстиславского, — Заехал ты околицей, да не в те ворота.
— Погодь, боярин, — сказал торопливо Мстиславский, видя, что Кашин намеряется отъехать от него. — Погодь!.. Разъехаться на стороны николиже не поздно. Подумай, как бы мы не опоздали съехаться! Останемся поодиночно, поодиночно и сгибнем.
— Я уж тебе изрек, боярин, — насупился Кашин, но повод отпустил. — Я твоих намерений не ведаю… И ведать не хочу! Мне дивны твои речи.
— Ты разумеешь меня, боярин, разумеешь!.. — Мстиславский совсем приглушил голос; властный взгляд его был в упор направлен на Кашина. — И я разумею тебя! Осторожность и скрытность твоя мне ведомы… И гораздо сие! Да уж коли тебе я, Мстиславский, реку такие речи, стало быть, не впустую реку… И не уловки ради… И не зла ради… Дела нашего общего ради!
— Наше общее дело служба государю и отечеству, — опять приняв невозмутимый вид, сказал с легкой издевкой Кашин. — Иных общих дел у нас с тобой нет, Иван Федорович!
— Заради ли службы государю ты сносишься с его недругами? — тоже спокойно и невозмутимо и тоже с издевкой, но издевкой зловещей, бросил Мстиславский.
— Гораздо, гораздо, князь Иван, — вздохнул Кашин, вздохнул как будто бы даже с облегчением и, повернувшись к Мстиславскому, с гордой улыбкой бросил ему в лицо: — Тебе есть чем встречать царя!
— Что я за то обрету?! — вразумляюще проговорил Мстиславский. — Место при нем? Чин? Власть? Все сие у меня в избытке! Я могу лише терять, боярин, а обретать мне уж нечего. И посему — промышлять предательством не стать мне.
На арбатской веже появился знак — царь въехал в город… Мстиславский, чувствуя, что остальные бояре, уже тоже заметившие знак, сейчас подъедут к ним и помешают ему сказать Кашину самое главное, быстро заговорил:
— О вас всех, о животах ваших пекусь, понеже паче всех вас разумею, сколь опасны задумы и страсти царя и сколь опрометчивы и неискусны в своем противлении вы. Истинно писано: человек не ведает часа своего!.. Как рыбы попадаются в пагубную сеть и как птицы запутываются в силках, так человек уловляется в бедственное время, когда оно неожиданно находит на него! Разумей сие, боярин, в бедственное время сие… Он сильней вас, и искусней, и лукавей, и одержимей! Без нас, сильных, вы сгибнете, с нами — станете сильными, и ваше придет к вам!