Лета 7071

Полуйко Валерий Васильевич

Утро взбадривает город. В крутых изломах низких туч еще клубится темнота, а по Сретенке уже тянется люд. Идут на Кучково поле. Кто побогаче — тот верхом или в санях: ходить пешком богатым неприлично. Перед пешим никто и шапки не снимет, не поклонится.

Промчались боярские сани. Погодя — другие…

— Стерегись! Подомну!

Хлястнули по кожухам жильные батоги — вжались головы в плечи. Кому досталось — оторопело ругнулся, кому не досталось — сочувственно поддакнул пострадавшим, прошелся по боярским косточкам…

— Ишь,

богатины пентюшивые!.. Тоже прут. Подавай и им теху!

— Эх, кабы хоть раз в рожею богатинную схлендать!

— Гляди, чего схотел! А засекут?!

— Пушшай!..

— А пушшай, так схлендай! И за нас тожа! Свечку скопом поставим.

На Кучкове — по всему урочищу — люд… Конные, санные, пешие… Толкутся, пыхтят в заиндевелые вороты, подсигивают — мороз дёрок, прозябнет. По урочищу и крутя и вдоль метет поземка, вдирается под нестеганые ферязины да зипунишки. Худо тем, у кого ни шубы, ни кожуха. Но не уходят, тиснутся в гущу, мнут ногами разрыхленный снег.

Сугробы вокруг растолкли, вытоптали, а посреди урочища снег не тронут.

Поп Авдий, торжественный, как на литургии, взывает к окоченевшей толпе:

— Миряне! Не стойте, яко древа в лесу сатанинском! Сыдите с мест своих облюбленных и прошествуйте семо и овамо ²⁸ вослед мя, яко же шествуете вослед господа нашего!

Авдий, подхватив руками рясу, широко, как на ходулях, пошел по глубокому снегу. Вслед за ним, безмолвно и угрюмо, двинулась толпа. Измученные морозом люди послушно шли за попом, охотно шли — ожидание изнурило их так, что они готовы были и боком катиться по этому полю.

Пройдя из конца в конец, Авдий остановил толпу, воздел руки к небу, как апостол, и возгласил:

— Чада мои возлюбленные! С божьей помогой оборотимся вспять!

Снег на урочище взмесился, поумялся, но все равно его было много.

Авдий сокрушенно вздыхал:

— Худо братися…

Сходились мясницкие. Чуть поодаль от них гурбились плотницкие. Их собралось уже с полусотню. Сава был с ними — хороводил.

От Рождественки через урочище легкой рысцой шла тройка. Следом за ней трое верховых.

В толпе узнали буланую тройку боярина Хворостинина — никто больше не держал на Москве буланых, — узнали и троих его сыновей. Всегда и всюду, неотступно, как стража, сопровождали они своего именитого отца. Всей Москве пригляделись Хворостинины этим своим обычаем. С первого взгляда узнавали их.

— Гляди, Хворостинин!.. С боярчуками!

Толпа задвигалась, удивленно зашумела.

— Никак сам?!

— А то!.. Вон, в санях, в вильчуре… ²⁹

Было чему удивляться: поди, год, а то и все два не видывали на Москве Хворостининых. Уж и забывать о них стали… Старый боярин хворал, каждый день смерти ждал. Сынов неотступно около себя держал, боясь помереть

не на их глазах. В Чудов монастырь вложение сделал на помин своей души, грамоту духовную составил — совсем к смерти приготовился, а услышав от сыновей про кулачный бой, велел везти себя на Кучково.

— В последний раз перед смертью хочу поглядеть, — сказал он сыновьям. — На том свете такового не увижу.

Буланая тройка развернулась… Кони, отвыкшие от узды, норовились, не хотели стоять. Младший из братьев, Петр, спешился, стал успокаивать лошадей, ласково похлопывая их по ощерившимся мордам.

Поп Авдий подошел к саням, широко, щедро перекрестил боярина:

— Божьей тобе благодати, боярин! Яко честь велию приимут черные и незнатные се твое обретание здесь!

— Как молодцы? — тихо и вяло спросил Хворостинин, но глаза его прояснились, будто высветились изнутри, по бледным щекам скользнул легкий румянец.

— Молодцы, боярин, яко жеребцы!.. Вожжу под хвост и на прыть!

— Пущай начинают…

— Ежли собрались с духом — учнут, боярин!

— Поторопи…

— В таком деле поспеха — не утеха, боярин.

— Боюсь — помру, — тихо выговорил Хворостинин.

— Аз буду молить бога, боярин, не призывать тя в сей лепый час!

На поле вышли бойцы. Сотня с одной стороны, сотня — с другой. Поскидали шубы, кожухи, кафтаны…

Толпа напряженно молчала. Ждала. Впереди всех стоял поп Авдий, широко расставив ноги и уперев руки в бока. Страшен и потешен был его вид — будто огородное пугало с человеческой головой. Неподалеку стояли и другие безместные попы, сгрудившись небольшой черной кучкой, — мертвенно-бледные от холода, со смерзшимися бородами, неподвижные, угрюмые… Даже пар от дыхания не вился над ними — затаенно, почти не дыша, ждали попы начала боя.

Бойцы стали двумя рядами — в сажени друг от друга, — натянули рукавицы.

Сава стал против Рышки. На всю Москву хвалился — теперь перед всей Москвой и исполнял свою похвальбу.

— Зря ты, Сава, — опять по-доброму сказал ему Рышка.

— А ты мене не стращай! — угрюмо съязвил Сава. — Небось брюхо не толокном набито — пробью!

— Ну, Сава, — уже по-настоящему пригрозил Рышка, — теперя держись! Эй, братя, — крикнул он своим, — взяли их!

Кто-то негромко сказал:

— Господи, поможи…

Ряды сошлись. В напряженной тишине глухо раздались первые удары и первые стоны.

Рышка прицелился Саве в грудь, изловчился и изо всей силы выстрелил кулаком. Даже зубы клацнули у него. Сава вертко откинулся в сторону, вжался плечами в голову — Рышка только обдал его своим жарким дыханием и со всего маху, тяжело, как подрубленное дерево, рухнул на снег.

— Ух ты, боже мой, — испуганно перекрестился Авдий, увидев, как завалился Рышка.

Попы за спиной Авдия дружно глотнули морозного воздуху. Из толпы отчаянно выкрикнули: