Лета 7071
Шрифт:
Федьке не терпелось поговорить, но он видел, что Иван зашелся злобой, и молчал — под горячую руку не хотел попадать. Неразборчива была у царя горячая рука.
— Ай по нас?.. — тревожно спросил мужик.
— По нас! — в тон ему ответил Федька.
— Дык… — заикнулся мужик и со страхом обернулся к царю.
— Сиди, дурья башка! — толкнул его в бок Федька, потешенный мужиковым страхом. — Небось гащи обмарал?!
— Како там, — спокойно сказал мужик. — Об собе, что ль, страх?
— Обо мне, что ль? — прикинулся Федька.
— Кой — о тобе? — еще невозмутимей ответил
— Ишь ты, бедовый! — усмехнулся Федька, стараясь скрыть вскинувшуюся в нем обиду. — Как пень еловый!
— Что, съел, Басман? — язвительно бросил Иван. — Говорил тебе, что смерд разумней тебя. Вот тебе и доказ!
— Эк, уж и доказ!..
— Ну продолжи — убедишься.
— Сдался он мне!..
— Ты не бидься, милай, — ублажливо омягчил голос мужик. — Я по-христиански, к слову, без зла… Коль ты роду знатного — прости меня на слове, не ведал!..
— Не знатного он роду, — снова съязвил Иван. — Холоп!
Федька затаенно вздохнул, набычил голову, сведя глаза на обочину. Мужик тоже вздохнул, украдкой перекрестился и уж больше не заговаривал.
…Сани царя еще только спустились с холмов, а передовые сотни черкесской и татарской конницы уже подошли к Невелю. У крепостной стены войско встречал невельский наместник Шаховский — вместе со всеми своими воеводами, тысяцкими, со знаменосцами; под реющими на ветру бунчуками стояла казачья сотня, оголившая сабли, как только голова полка вместе с воеводой Токмаковым поравнялась с ними.
Токмаков приказал своему второму воеводе Оболенскому разводить войско на две стороны — конницу влево, пехоту вправо, к бору, а сам подъехал к Шаховскому. Шаховский был в боевых доспехах, торжествен, неподступен, но, только Токмаков приблизился к нему, он заулыбался, потрепал Токмакова по плечу, весело сказал:
— Обедню не стоял — все жду! Добр был путь, воевода?
— С нами царь, — вместо ответа сказал Токмаков. — В хвосте… На последнем стану нагнал.
— Я сбирался его завтра встречать, — озабоченно сказал Шаховский. — Эка проруха… Ну что ж!.. Встретим царя-батюшку без сурн.
— У тебя тут… все ли ладно, воевода? — спросил Токмаков.
— Что ладно, а что неладно, — равнодушно ответил Шаховский. — Где ты тот лад зрел, воевода? В кобылятниках да голубятниках его отродясь не бывало, а ты меж людей лад ищешь!
— Не меж людей…
— А коль меж людей ладу нет, — не дал ему договорить Шаховский, — нет его и в делах!
— Ну что ж… — со вздохом сказал Токмаков и пристально всмотрелся в Шаховского. — Храни тебя бог, воевода! Поеду к полку. Войско удобно поставить надобно. К подъезду царя вернусь.
Пехоту, которой в войске было меньше, чем конницы, Токмаков расположил вдоль крепостного рва, круто загнув ее строй к опушке бора, — получилась дуга, в середину которой он намерился поставить наряд, прибывающий последним, а потом без лишнего перестроения увести его через главные ворота в крепость и оставить там под прикрытием стен на случай неожиданного вражеского нападения.
Конница выстраивалась
Западную и южную части крепости защищал бор, подступавший почти к самому рву, а восточная была открыта и удобна для нападения — ей и досталось больше всего от Радзивилла. Пять месяцев прошло, а Шаховский все еще не восстановил разрушенной стены и не очистил рва. Случись еще нападение — с такой стеной города не удержать. Токмаков даже не представлял, как сможет оправдаться Шаховский перед царем за свою медлительность и нерадивость.
Только последние сотни пехоты свернули с дороги к бору, стоявший на разъезде Оболенский скомандовал шедшей вслед за пехотой коннице — в рысь! — и очень скоро почти на полверсты дорога освободилась. Стали видны упряжки наряда, за ними, чуть в отдалении, царские сани.
Токмаков вернулся к Шаховскому. Подъехал к ним и Оболенский. Молча, в напряжении стали ждать царя.
Наряд шел медленно, и царь мог бы его обогнать, но почему-то не обгонял — как будто знал, с каким напряжением ждут его, и нарочно старался подольше потомить ожидающих.
Долгими показались Токмакову эти полверсты, такими долгими, что, думал, и жизнь вся прошла, пока царские сани проехали их. Ему-то и волноваться, и томиться было не от чего, а волновался, томился, тревожился… Не нравился ему царь! Взъяренный, орущий, пучащий глаза и потрясающий кулаками, он был менее страшен, чем такой, как сейчас, затаенный, медлительный и с виду вроде бы спокойный. Такое спокойствие редко не оборачивалось бедой.
Царские сани медленно приближались. Воеводы спешились, пошли навстречу: Шаховский первым, в шаге от него — Токмаков, за ними — остальные невельские воеводы и тысяцкие.
Шаховский дождался, пока Иван вылез из саней, низко поклонился, вместе с ним поклонились и воеводы.
— Здравствуй, государь!
Иван не ответил. Медленно подошел к Шаховскому, медленно взвел на него глаза. Черное окружье его зрачков стало расползаться, будто сквозь них продавливались глаза; от переносья к щекам потекла холодная бледнота, а в уголках губ забилась сдерживаемая ярость. У Шаховского вздрогнули веки, по горлу медленно вверх прополз острый кадык и спрятался под короткой бородкой.
Иван сделал шаг в сторону, словно собирался обойти Шаховского, и вдруг резко, чуть не в самое ухо, шепнул ему:
— Иуда!
Веки у Шаховского вздрогнули еще сильней, брови напряженно сбежались к переносью, силясь унять эту дрожь.
— За что, государь?
— За что? — отскочил Иван, будто получил удар. — Волость пуста!.. Деревни брошены!.. Где смерд?
— Бежит, смерд, государь… Грамоту я тебе в Луки досылал.
— Бежит? — Иван схватил Шаховского за бороду и потащил к саням.